Наказать Пессоа и отобрать «черный корабль» этого года

Иэясу послушался умного совета Андзина, и последовала цепочка событий, растянувшихся на три следующих месяца.

Захватить карраку и ее капитана было поручено брату любимой государевой наложницы — нагасакскому губернатору Фудзихиро Хасэгаве. Сначала тот попробовал действовать хитростью. Сообщил дону Пессоа, что государь узнал правду об инциденте в Макао, однако не гневается и готов капитана простить. Для этого нужно лишь, чтобы Пессоа отправился в Сумпу и принес официальные извинения.

После этого Пессоа, который был отнюдь не дурак, на всякий случай перестал появляться на берегу, засел в своей плавучей крепости под защитой пушек.

Губернатор дал задний ход — испугался, что португалец уйдет в море, увезет свой ценный груз, бóльшая часть которого еще была нераспродана. Но не хотел уплывать и Пессоа — иначе плавание получилось бы убыточным. Начались бесконечные переговоры.

Собственных стражников для захвата корабля губернатору не хватило бы, и он призвал на помощь князя Харунобу Ариму, чьими вассалами являлись перебитые в Макао корсары-вако. Арима, жаждавший мести, а к тому же по японским понятиям обязанный «восстановить лицо», охотно согласился и привел в Нагасаки 1200 самураев. Губернатор, со своей стороны, помешал команде карраки вернуться на борт. (Девяносто процентов экипажа были расквартированы в городе, поскольку стоянка растянулась на месяцы).

К моменту штурма на огромном корабле находилось всего полсотни вахтенных матросов. И тем не менее орешек оказался крепким.

Ночной штурм 3 января 1610 года капитана Пессоа врасплох не застал. Он разнес лодки, набитые самураями, в щепу из своих кулеврин. В последующие два дня были атаки, тоже безуспешные.

В конце концов князь Арима соорудил плавучую башню, с которой лучники и мушкетеры расстреливали португальских канониров.

Видя, что дело идет к концу, доблестный дон Пессоа запалил пороховой погреб.

Корабль «Мадре-де-Деус» разлетелся на куски. Его бесценный груз потом тщетно пытались достать с морского дна.

Предание о героической гибели «курофунэ» надолго осталось в памяти глубоко впечатленных японцев. Когда в 1853 году приплывет американская эскадра раскупоривать Японию насильно, чернодымные пароходы тоже назовут «курофунэ». Пройдет слух, что призрак того самого «черного корабля» явился за местью.

Голландцы же нам вреда не причинят

Всё вышло именно так, как обещал Андзин. Голландцы наладили доставку китайских товаров. После этого сёгунат выгнал из страны португальцев, полностью запретил христианство, а покладистым «красноволосым» выделил крошечный островок в порту Хирадо и запретил оттуда высовываться, чтоб не топтали священную землю Ямато своими нелепыми варварскими башмаками.

Голландцев интересовала только доходность, они на всё согласились и даже, кажется, безропотно исполняли унизительный ритуал «э-фуми» — ритуально попирали ногами Христову икону (впрочем, протестанты, как известно, икон не чтили).

Изображение Христа, специально изготовленное в Японии для топтания

В течение двух с лишним веков голландцы сохраняли монополию японской торговли. Для японцев в их наглухо запертой стране голландская фактория являлась единственным окошком, через которое можно было наблюдать за внешним миром. Возникла целая наука «орандагаку» («голландская наука»), исследовавшая технические новинки далекого-предалекого Запада.

Главное ты ухватил

Исторический Вильям Адамс действительно в какой-то момент сделался настоящим японцем.

В 1613 году до островной державы наконец добрались его соотечественники. Они были наслышаны о том, что у японского «короля» в ближних советниках состоит англичанин, и очень рассчитывали на поддержку Адамса. Однако их ждало разочарование.

Андзин Миура охотно встретился с посланцами далекой родины, но произвел на них впечатление отрезанного ломтя. Сразу стало ясно, что этот человек будет отстаивать интересы Японии, а не Англии. Глава миссии Джон Сарис после встречи записал в своем дневнике: «Он столь любовно и восхищенно расписывал сию страну, что мы все пришли к убеждению: это натуральный Япанер».

Когда после смерти Иэясу Токугавы у Адамса появилась возможность вернуться в Англию, штурман ею не воспользовался. Метаморфоза была окончательной. Человек, обладающий самой главной японской добродетелью «синдзицу» («истинностью»), раз выбрав для себя Дао, потом его не меняет.

ДАО КОТА

Повесть

Первая глава

ВОЖДЬ МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА

В отделе жил кот. Сначала его звали Социк, полностью Социнтерн, потому что, подобно оппортунистическому Второму Интернационалу, он был толстый, ленивый и мышей не ловил, только мурлыкал. Потом секретарь партячейки товарищ Бартош на собрании осудил кличку как глумление над святым словом «социализм», и кота переименовали в Каутского.

Работа для Абрамова была непривычная, бумажная. От нее Абрамов скучал и подолгу смотрел на кота — как тот дремлет над блюдцем с молоком, безмятежный что твой Будда. У кота было чему поучиться. Именно этим все три месяца, вернувшись на работу в центраппарат и попросившись в тихий Орготдел, Абрамов занимался. Учился жить по-кошачьи — здесь и сейчас, блаженствуя от сытости и покоя, пряча острые когти в мягких лапах. После жизни ослиной, вечного бега за морковкой будущего, кошачья наука давалась трудно, но Абрамов был человек упорный.

Однако в четверг, 6 августа, вскоре после обеда (суп харчо, макароны по-флотски, компот из сухофруктов), кошачья пора жизни внезапно закончилась. На столе у завсектора Чжан Сондуна зазвонил внутренний телефон. «Будет испольнено, товались секлеталь», — сказал завсектора. Посмотрел на Абрамова особенным образом. «Александл Емельяновись, вас к товалисю Зиновьеву. Слочно». Абрамов состоял на неопределенной должности консультанта, коллеги не понимали, что́ такой человек в отделе делает, и на всякий случай называли его по имени-отчеству.

Вызову он удивился несильно. Во-первых, ослиная жизнь отучила сильно удивляться. Во-вторых, ГэЗэ давно сулился вызвать для беседы по душам, да всё времени не находил. Очень уж занят: и Ленинград на нем, и Коминтерн. Обычно с субботы по вторник ГэЗэ находился в городе на Неве, руководил Колыбелью Революции, а со среды по пятницу, переместившись в Москву, — мировым пролетарским движением. Выходных у него не бывало. Только теперь, через три месяца смог выделить окошко для разговора со старым приятелем.

Поднимаясь в лифте на режимный этаж, где кабинеты высшего руководства, Абрамов настраивался на короткую беседу: как дела — есть ли проблемы — надо бы посидеть по-человечески, потом какой-нибудь важный звонок и молчаливое рукопожатие поверх телефонного аппарата.

Показал дежурному пропуск, тот проверил по журналу, кивнул. Красная ковровая дорожка до дверей приемной. «Товарищ Абрамов? — Поворот пальца на диске. — Григорий Евсеевич, к вам Абрамов… Проходите, товарищ».

— Здорово, Темя! — тряхнул рыжими кудрями ГэЗэ, идя навстречу с протянутой рукой. — Помнишь пресловутый пломбированный вагон? Как Ильич нас склонял по-всякому за недисциплинированность. И мы решили, что мы разносклоняемые существительные. Ты — Темя, я — Пламя, Цхакая — Знамя, Инесса — Вымя. Кто у нас Сокольников-то был?

— Кажется, Бремя. За туповатость.

— А ты — Темя, за башковитость. Твоя башка мне сейчас вот как нужна. — Толстый палец чиркнул слева направо по галстуку, над которым багровела пухлая шея. Когда-то ГэЗэ был худым, резким в движениях. Теперь располнел, подобрюзг, но дерганость осталась. Не мог долго сидеть на месте. Он и сейчас уселся на угол длинного, уставленного телефонами стола, заболтал ногой.

— Сразу к делу. Да сядь ты, не торчи свечой… Хватит бить баклуши в Орготделе. Берись-ка за настоящую работу. Я тебя для нее и приберегал. Знал, что у Вомпе последняя стадия чахотки.