Подвижное лицо на секунду изобразило скорбь, а у Абрамова сжалось сердце. Товарищ Вомпе, заведующий ОМС, Отделом Международной Связи, умер в больнице четыре дня назад. В вестибюле висит портрет в красно-черной рамке. Школа жизни кота Каутского, кажется, отменяется…
А Зиновьев не давал опомниться, бил как молотком по гвоздю — всегдашняя его повадка.
— В общем принимай хозяйство. Приказ я уже подписал. Европейское направление ты знаешь на ять. С Азией, Америкой и прочей географией освоишься после. Но сначала займешься делом экстренным, архиважным. Никто лучше тебя, мастера тайных операций, с ним не справится. Надо кое-что расследовать…
Скороговорка на секунду-другую прервалась. Вождь мирового пролетариата прищурился на безмолвного слушателя.
— Ты ведь мой человек, Абрамов? — ГэЗэ широко улыбнулся. — Хотя тут два вопроса в одном. Мой ли ты и человек ли ты. Ильич говорил: «Абрамов не человек, а машина». Помнишь? Так чья ты машина?
— Твоя, твоя, — хмуро ответил Абрамов. — Сколько лет на мне ездишь, колеса скоро отвалятся. Что за дело?
— Эх, надо было тогда, в декабре семнадцатого, на ЧК не козлобородого Феликса, а тебя ставить, — вздохнул Григорий. — Хотел ведь Ильич, да я, болван, пожидился тебя отдавать. Пропихнул Дзержинского, флюгера этого. Рыцарь революции, мать его. Как только на политбюро сшибка и непонятно, чья возьмет, железный Феликс машет руками, сыплет пламенными речами, а за кого он — хрен поймешь. Я на него давеча рявкнул: «Кончай балаган, мы не на митинге! Ты за мой проект резолюции или против?» Сразу стих и поднял ручку, как миленький. А прикрикнул бы Грызун — Дзержинский проголосовал бы за него.
— Давай без лирических отступлений, — попросил Абрамов. — Что за расследование, которое нельзя поручить даже председателю ОГПУ?
Зиновьев опять вздохнул, на сей раз решительно.
— Ладно. Ты теперь выходишь на уровень, откуда нужно видеть всю политическую картину. И разбираться в ней. Поэтому буду говорить без недомолвок. Прямым текстом… Про то, как я отодвинул Коршуна, пока ты в провинции прохлаждался, ты в курсе.
Абрамов кивнул. «Коршуном» ГэЗэ называл своего давнего врага Троцкого, до января месяца наркомвоенмора и, все были уверены, следующего Вождя, а теперь просто члена политбюро, отставной козы барабанщика.
— Свалить Коршуна мне помог Грызун. Не зря я в двадцать втором продавил его на должность генсека. То есть тогда думал, что не зря. Считал своим человеком, а он оказался сволочью. Раздулся, как жаба, от важности. Собирает вокруг себя моих завистников, да всякую серятину. Вообразил, что может Зиновьева одолеть! Он — меня?!
И зычно рассмеялся.
Лицо Абрамова осталось неподвижным. На первый взгляд оно было заурядным, это лицо, но только на первый взгляд, невнимательный. Человека наблюдательного почему-то тянуло посмотреть на тихого, молчаливого брюнета еще раз, и теперь лицо начинало казаться странным. Неяркие, будто затененные глаза устремлены не на собеседника, а немного вниз, на губах застывшая полуулыбка. Подбородок каменный, носогубные резкие, но общее выражение при этом какое-то нездешнее, рассеянное. Будто Абрамов все время сосредоточенно думает о чем-то очень важном. Так оно, собственно, и было. Он всегда думал о важном, а быть не сосредоточенным просто не умел.
Сейчас думал вот про что.
Прошлой осенью, когда уезжал на периферию, шла схватка двух титанов — героя Гражданской войны товарища Троцкого и предводителя мировой революции товарища Зиновьева, а кто такой Иосиф Сталин знали только партийные аппаратчики. Но через полгода, когда Абрамов вернулся в Москву, про генерального секретаря говорили уже все, сравнивали с Зиновьевым, и часто не в пользу последнего. Говорили, что Григорий Евсеевич чересчур забронзовел, смотрит на всех сверху вниз, а Иосиф Виссарионович демократичен и по-товарищески прост.
Какого черта я не остался в Екатеринославе, пожалел Абрамов. Принесло сюда, в самое месиво. Надо вправить Григорию мозги. Сам сгинет и меня за собой утащит.
Поэтому, когда Зиновьев спросил, что-де молчишь, он заговорил спокойно и веско:
— Ты, Гриша, шибко-то не пыжься. Легкой победы у тебя не выйдет. А может, вообще никакой не выйдет.
Церемониться было незачем. Они знали друг друга почти пятнадцать лет, с Швейцарии. Были там неразлучны, даже жили вместе — Григорию двадцать восемь лет, Абрамову двадцать три. Один бурный, шумный, честолюбивый, другой хладнокровный, скупой на слова, не рвущийся в первачи. «Они сошлися, лед и пламень», пошутил про них как-то Ильич. Зиновьев летал в вершинах, Абрамов никогда не отрывался от земли. Он всегда предпочитал не вершки, а корешки.
— Вот ты называешь Сталина грызуном, мышью. В глазах народа ты и вправду рядом с ним слон. Личный помощник Ленина, председатель Петросовета, председатель Коминтерна, твой родной Елисаветград вон переименовали в Зиновьевск. Но решать будет не народ, а съезд. Делегаты на него отбираются по партийной разнарядке, а ее составляет аппарат генсека. Я провел на губернском уровне, в Екатеринославе, полгода. За это время сменились и первый секретарь, и председатель губсовета — по должности они и поедут на съезд. Оба сталинские назначенцы. В соседних губерниях то же самое. Мышь слону смертельно опасна, Гриша. Она пролезает в хобот и прогрызает его изнутри.
— Не считай меня розовым идиотом, — усмехнулся Зиновьев. — Не первый год замужем, знаю про мышиные норы побольше твоего. Кроме съезда с его говорильней есть еще Красная Армия, а она на моей стороне. Я провел в наркомы своего человека, Мишу Фрунзе. Это первое. А второе: Грызун собирает свою рать по закоулкам да захолустьям. Осенью планирует большое турне по Украине и Северному Кавказу, якобы с инспекцией. Будет обрабатывать губернских секретарей. Очень может быть, что вчерашний инцидент… — Зиновьев остановился, не закончил фразу. — …Про инцидент потом. Закончу про расклад сил на будущем съезде. Грызун рассчитывает взять количеством, а я делаю ставку на качество. На имена, известные всей партии, на города-маяки. Ленинград мой, Свердловск мой, Новосибирск мой. Главное же — столица моя. Даром я что ли год назад протащил в московские секретари Угланова? Это тридцать голосов, и все они будут за меня. Скажу тебе по секрету еще кое-что. Я договорился с Коршуном. Грызуна он ненавидит больше, чем меня. Поредевшая, но всё еще немаленькая троцкистская шобла тоже будет голосовать с нами. Если понадобится, Коршун выведет на улицы вузовцев и рабфаковцев. Зря что ли он метет хвостом перед комсомолом? «Молодежь — барометр революции», «Завтра у руля встанете вы», и прочее. Но Грызун, конечно, всё это понимает и тоже готовит нам сюрпризы. Мне нужна дубина, которой я вмажу ему так, что он не поднимется. И добудешь мне эту дубину ты.
Абрамов спорить перестал. Приготовился слушать.
— Знаешь, по какому поводу сегодня утром состоялось срочное заседание политбюро? Минувшей ночью где-то под Одессой убили Котовского. Вечером будет во всех газетах.
— Того самого Котовского? Красного героя? — удивился Абрамов, и опять несильно. Притом удивился не самому факту убийства, на свете все время кого-то убивают, а тому, что Зиновьев так возбужден этим событием.
— Его самого. По первым сведениям — вроде бы из-за бабы. Обстоятельства выясняются. Следствие ведет одесский отдел ГПУ. А я хочу, чтобы принял участие и Коминтерн, в лице зав Отдела Международной Связи, то есть в твоем лице.
Теперь Абрамов удивился чуть больше, даже на миг поднял глаза на собеседника. Тот был весь на винте — ерзал на краю стола, сжатый кулак рубил воздух.
— Есть у меня подозрение, что тут не шерше ля фам, а Грызун нагадил. И ты мне следы мышиного помета добудь. Даже если их там нет, — с нажимом прибавил ГэЗэ. — Понял?
— Пока нет. Какая связь между Котовским (он кто был по званию — комкор?) и твоей… то есть нашей войной со Сталиным?
— Котовский — человек Фрунзе. Оба молдаване, не разлей вода. А кроме того с Котовским был связан один план, про который я даже тебе говорить не стану. Грызун мог пронюхать, у него всюду шпионы. И принял меры. Но даже если это не так и комкора грохнули по бытовухе, ты все равно добудешь улики, а еще лучше доказательства, что ниточка тянется к Грызуну. Ты ведь красный Нат Пинкертон и Ник Картер, — подмигнул Зиновьев. — Вот этой дубиной я прямо на съезде по Грызуну и жахну.
