Скорбная повесть об упадке одесских нравов Абрамова не заинтересовала. К заданию это отношения не имело.
— Ай, ничего вы тут не сможете, будь вы десять раз большой московский начальник, — безнадежно махнул рукой обломок прежнего времени. — Москва далеко, а Одесса есть Одесса. По крайней мере скажите своим, чтоб берегли старого Эфраима Зюсмана, который еще много кое-чего может.
На Маразлиевской ждала вернувшаяся из Чабанки помощница. Вид у нее был усталый — похоже, ночью не спала. Но довольный.
— Есть, — сказала Корина, кладя на стол две гильзы. — Даже не подобрали, идиоты. Поленились ползать в темноте на карачках.
Абрамов наклонился. Протянул:
— «Ма-аузер». Ну да, дырочка в сердце маленькая. Такая же, как от «браунинга». Только пуля от «браунинга» застряла бы, а от «маузера» прошла навылет. Ты удивляешься, что гильзы не подобрали. А зачем? Они не думали, что кто-то другой приедет, будет в траве шарить. Молодец, Зинаида. Что-нибудь еще?
— Вот. — Она выложила стопку документов. — Сотрудники дома отдыха. Обрати внимание на посудомойку.
Палец ткнул в подчеркнутую красным строку служебной анкеты — в графу «место рождения».
— Заметь: нанялась две недели назад, когда Котовские уже жили.
— Значит, версию мести все-таки пока снимать нельзя, — вздохнул Абрамов. — Ну что, сядем, помозгуем?
Рассказал о том, что выяснил.
К смерти бандитского короля Котовский отношения не имел. Остальные версии с вендеттами тоже пустышка. После разговора с кладезем одесских знаний Абрамов заглянул к своим, и Лифшиц отчитался по полученному вчера заданию.
Жена Якова Блюмберга, когда-то раненая при ограблении людьми Котовского, благополучно здравствует — чего не скажешь о самом Блюмберге. Бывшего подпольного дельца «вычистили в порядке красного террора» еще в двадцатом. Полицмейстер Славинский, стрелявший в Котовского при аресте, убит махновцами, а «неустановленное лицо», написавшее донос, давно установлено — то был выгнанный из шайки за грубость налетчик Ион Дихор. Умер от тифа.
— К грубости я сейчас вернусь, — сказал Абрамов. — Сначала про третью линию — не нажил ли Котовский себе врагов среди серьезных уркаганов, когда наводил порядок в Одесском тюремном замке. Таких сведений нет. Григорий Иванович, судя по всему, был и разбойником, и красным командиром редкой породы. В свою робингудовскую эпоху он не бил и не оскорблял жертв, притом требовал такой же вежливости от своих подручных. Дихора, видишь, за грубость выгнал. А на гражданской войне бывший налетчик имел репутацию гуманиста. Котовцы не грабили население, не устраивали еврейских погромов — в отличие от буденновцев. Особенно котовцы славились обращением с пленными. Не ставили белых, зеленых и жовтоблакитных к стенке, как это делалось тогда сплошь и рядом. Котовский выстраивал пленных, говорил: «Кто хочет поступить ко мне в бригаду — милости прошу, а кто не хочет — ступай на все четыре стороны». Эта его репутация кстати объясняет, почему бригада Котовского одержала столько побед, неся не особенно большие потери. Сдаваться котовцам в плен было нестрашно, поэтому до последней капли крови никто не бился. Но тамбовская нить, которую ты зацепила в Чабанке, дело другое. Это единственный эпизод, когда Котовскому было за что мстить.
И он рассказал Зинаиде, как в двадцать первом Котовский, тогда еще комбриг, провел акцию «Маскарад», которую теперь изучают в военной академии в качестве примера идеально проведенной диверсионно-камуфляжной войсковой операции.
— …Вот тут есть за что мстить. Товарищи или родственники любого из застреленных в Кобылянке вполне могли поквитаться с тем, кто устроил бойню. Например, чья-нибудь безутешная вдова, — подытожил Абрамов, глядя в анкету. — Давай-ка, Зинаида, дуй назад в Чабанку. Возьми у Лифшица машину, пару ребят и доставь в отдел эту Матрену Кузьменкову 1897 года рождения, уроженку деревни Крюково Моршанского уезда Тамбовской губернии. Выясним, что она за птица и почему нанялась в дом отдыха, когда там находился Котовский. Не сбежала бы только.
— Не сбежит. И ехать за ней не надо, — ответила замечательная Зинаида. — Я ее и без ребят доставила. Сдала как подозреваемую в здешний приемник. Без тебя ни о чем не допрашивала. Ехали молча.
— Займись-ка ты разъяснением Матрены Кузьменковой, раз вы с ней успели подружиться, — сказал Абрамов. — А я, пожалуй, уже готов к интересной беседе с Меером Зайдером по кличке Майорчик.
Ссылки к пятой главе
Куда девал свои барыши Эфраим Зюсман
Рассказ
Если вы хотите знать, куда девал свои немаленькие барыши Эфраим Зюсман, я вам расскажу, куда он их девал. Вы удивитесь.
Но начнем с того, что человека, которого вся настоящая Одесса знала как Эфраима Зюсмана, на самом деле звали не Эфраимом и не Зюсманом. Я вам не буду говорить, как этого человека звали на самом деле, потому что… Вы поймете почему, когда дочитаете до конца.
Будем считать, что его звали «Иван Иванович» — не потому что его так звали, упаси боже. А потому что надо же его как-то называть.
И нет, жены-детей у Пушкина никаких не было, это глупые слухи. На что человеку, у которого уже есть большая любовь всей жизни, отщипывать от нее что-то жене, которой непременно нужна вся наша любовь без остатка, и тем более детям, от которых сначала корь со скарлатиной, а потом сплошное разочарование?
Больше всего на свете Иван Иванович любил красоту золотых монет, которые похожи на маленькие солнца — такие же сияющие, согревающие всё своим теплом. Каждый желтый кругляшок казался ему волшебной семечкой из старой еврейской сказки про исполнение желаний. В царские времена Иван Иванович делал так: в золотом месяце октябре складывал все добытые за год барыши (а это, скажу я вам, были ой-ё-ёй какие немаленькие деньги) в большой пожухлый чемодан, на который не польстился бы никакой вор, и отправлялся в путешествие по губернским городам. Скромненько, третьим классом. Чтобы не привлекать к себе внимания тех, чье внимание привлекать не следует, менял в каждом банке бумажки на два, три, самое большее пять золотых империалов и ехал себе дальше. Когда возвращался, чемодан был на три четверти пустой, зато в десять раз тяжелее.
И так год за годом. Октябри Гражданской войны — в полоумном восемнадцатом, страшном девятнадцатом, дерганом двадцатом — дались Ивану Ивановичу трудно, ибо бумажные деньги обратились в труху и барыши поступали в самом разном, иногда фантастическом виде. Один раз дама, желавшая выкупить из чекистской тюрьмы любимого супруга-фармацевта, принесла в уплату большую коробку дефицитного аспирина. В тайнике на схронной квартире у Ивана Ивановича лежали панты марала, ящик дореволюционного туалетного мыла, оклады с икон и много других сокровищ, затруднительных для транспортировки. Впрочем, никакой транспорт никуда не ходил, да и некуда было ездить. И что вы думаете? Все три лихих октября Иван Иванович по-прежнему брал отпуск и менял барыши на золотые монеты — просто не в банках, а на подпольных спекулянтских биржах. Между прочим война не война, а насыпал в заветный сундук, о котором речь впереди, звонких блесток побольше, чем в мирные годы.
Когда большевики перестали вести себя как идиоты и учредили НЭП, стало опять легко, хотя и не так легко, как при царе. Появились советские червонцы, не хуже империалов, только не с царем Николашкой, а с трудовым крестьянином на реверсе (это, если вы не знали, оборотная сторона монеты).
И про сундук. Он был большой, окованный железом, старый — времен еще того, другого Николая, в царствие которого Иван Иванович появился на свет. В полу схронной квартиры открывалась потайная ниша, и сундук прятался в ней. По субботам, когда у Ивана Ивановича был выходной, он устраивал себе пиршество: запускал обе руки в золотую груду, зачерпывал монет и глядел, слушал, как они просыпаются обратно. Лучше того звука ничего на свете для Ивана Ивановича не было. Он воображал, сколько чудесных чудес можно купить на эти звонкие кружочки, и всех тех дворцов, красавиц и драгоценных вин ему было не нужно, ибо душу насыщает не исполнение мечты, а знание, что исполнение возможно. Кабы Иван Иванович был тот самый Пушкин, Александр Сергеевич, он сказал бы:
