Князь Масадзуми Хонда

Управление иностранной политикой является наглядной иллюстрацией того, как Токугава организовал свою систему власти, когда на виду одно правительство, а на самом деле всё решает другое.

В столице Эдо при номинальном сёгуне Хидэтада распорядителем заморских дел состоял князь Масанобу Хонда, человек старый и дарованиями не отличавшийся, а в Сумпу при о-госё те же обязанности исполнял сын князя Масадзуми Хонда, куда более толковый. Таким образом получалась причудливая комбинация: при Токугаве-сыне состоял отец Хонда, а при Токугаве-отце — сын Хонда. Первая пара представительствовала, вторая принимала решения.

Эра Кэйтё

Японская хронология чрезвычайно сложна и запутана. В современной литературе японцы обязательно ставят в скобках год от рождества Христова, иначе никто кроме специалистов не поймет, о каком времени речь.

В принципе «эры» полагалось исчислять по правлениям императоров, но название могли поменять в царствование одного и того же монарха, если случалось какое-нибудь бедствие, или же, наоборот, могли растянуть, если дела шли удачно.

Например, эра с хорошим названием Кэйтё («Долгий праздник») стартовала в 1596 году при императоре Го-Ëдзэе, заменив короткую предыдущую, омраченную природными бедствиями, а продолжилась и при следующем императоре — до 1615 года. Для Иэясу Токугавы это двадцатилетие действительно было долгим праздником, принесшим Третьему Объединителю много побед. Но стоило начаться следующей эре, и праздник для Иэясу закончился, великий правитель в первый же год нового летоисчисления скончался.

Сеньора Грасия Хосокава

Зря Андзин не пожелал выслушать рассказ о госпоже Хосокава. Эта история интересна и сама по себе, и в литературно-кинематографическом смысле.

Женщина по имени Тама Хосокава (1563–1600) является прототипом прекрасной Марико Тоды из романа Джеймса Клэвелла и из сериала «Сёгун» (даже двух сериалов). Основные биографические обстоятельства очень похожи. Правда, историческая Тама никогда не встречалась с историческим Андзином, так что романтических отношений между ними возникнуть не могло.

Как и клэвелловская героиня, Тама была дочерью прóклятого князя Акэти, который убил Первого Объединителя. Проклятым князь Акэти считается, потому что предать своего господина — наихудший из самурайских грехов (хотя Нобунага был чудовищем, и у Акэти имелись серьезные причины взбунтоваться).

Как и Марико, Тама была замужем за доблестным военачальником, служившим Токугаве. Супруг не отрекся от жены, дочери изменника, но был вынужден отправить ее в ссылку. Молодая женщина нашла утешение в христианстве. Сменила имя, стала называться «сеньора Грасия».

Коллизия со спасением осакских заложников, являющаяся сюжетным стержнем «Сёгуна», изложена в романе и фильме близко к фактам.

В 1600 году, во время войны Запада и Востока, глава Западной коалиции Мицунари Исида имел важное политическое преимущество: он контролировал главный тогдашний город Осаку, где находились — фактически на положении заложников — семьи почти всех главных даймё страны. Это мешало им примкнуть к лагерю Токугавы и сильно его ослабляло.

Тогда Грасия Хосокава, действуя от имени всех пленников, потребовала от Исиды выпустить ее из Осаки, а когда получила отказ, в знак протеста ушла из жизни, то есть поступила совершенно по-японски. Но в то же время нарушать христианское табу Грасия не стала. Формально она себя не убивала — приказала сделать это ближнему самураю, а перед тем подожгла свой дом. Драматичный жест высокородной дамы вызвал такую бурю в обществе, что Исиде пришлось выпустить заложников. Это стало одной из причин его поражения.

Чтобы смерть христианской мученицы не выглядела суицидом, иезуиты официально объявили, что умертвить сеньору Грасию приказал ее супруг. Но всем, конечно, намного интересней верить в то, что Грасия Хосокава была не жертвой мужского шовинизма, а самоотверженной героиней.

Герой Малакки

Это тоже очень интересная история, увы, совсем уж далекая от моего повествования.

В 1606–1607 г.г. португальская колония в Малайзии, город Малакка, был осажден большим голландским флотом. Морские и сухопутные сражения длились несколько месяцев.

Это была настоящая «битва народов», потому что с одной стороны бились голландцы и их малайские союзники, а с другой — португальцы и японские вако. Дон Андре Пессоа командовал португальско-японскими кораблями, был ранен, но одержал победу. Голландцы отступили, а герой Малакки в награду получил заветное назначение командовать «Черным кораблем» (как потом выяснится, на свою беду).

Пятая глава

ЧАС СОБАКИ

Государь мог вызвать своего круглоглазого для урока или досужей беседы не сразу по прибытии, а через несколько дней, но получилось удачно.

В день возвращения его величество шел через парадную залу мимо собравшихся для встречи придворных. Они сидели длинной шеренгой на татами, все в накрахмаленных широкоплечих катагину, и поочередно кланялись лбом в пол — казалось, тростник сгибается под порывом ветра. Кому-то Иэясу кивал, с кем-то обменивался короткими фразами. Андзину Миуре бросил:

— А, давненько.

Личное обращение позволило Вильяму вставить слово.

— Государь, у меня важное сообщение, — сказал он, распрямив спину.

Иэясу на миг остановился, внимательно посмотрел в глаза. Знал, что Андзин по пустякам докучать не станет.

— Приходи в час Собаки.

Вечером Вильям вновь явился во дворец, но теперь был пропущен во внутренние покои.

Всё было новехонькое, выстроенное и обустроенное два года назад, когда государь перенес сюда свою резиденцию. Господин Иэясу говорил: «У сладкого ореха крепкая скорлупа», поэтому стены замка окружал тройной ров, а над двором возвышался мощный донжон, но личные апартаменты государя были уютны и удобно обустроены, а в самой сердцевине дворца находился небольшой квадратный садик. В спокойные вечерние минуты властитель империи сидел там на террасе-энгаве, пил сакэ или чай и любовался звездами.

Там Иэясу и принял своего «красноволосого».

— Садись-садись, — кивнул он в ответ на положенное по этикету приветствие. — Налейте ему вина. Я только что придумал танка, Андзин. Послушай и скажи, о чем оно.

Слуги внутренних покоев были приучены к незаметности. Чашка будто сама собою наполнилась. За соседним низким столиком кто-то в черном обмакнул кисть в тушечницу, готовый записать стихотворение для вечности.

Обманчиво добродушное, щекастое лицо сделалось мечтательным, голос напевно произнес:

Два зорких глаза,

Крылья быстрее ветра,

Тугость поводка.

Довольно трех канонов,

И гармония вечна.

Когда Вильям впервые увидел Токугаву — в грозный пятый год эры Кэйтё, накануне битвы при Сэкигахаре — Иэясу был похож на матерого, но поджарого волка, однако от жизни на покое Объединитель располнел. Лишь взгляд остался таким же — быстрым и острым, как у змеи.

При беседе с ним Вильям всегда был напряжен. Разговор мог принять самый неожиданный поворот, а еще все время было ощущение, что Иэясу прощупывает тебя с разных сторон, вертит так и сяк, испытывает на годность.

— Так о чем танка? — с улыбкой спросил повелитель. — Ну-ка, отвечай, не хлопай своими круглыми глазами.

Разгадывать японские поэтические аллегории Вильям так толком и не научился, иногда они бывали чересчур замысловаты или требовали некоего особого знания. Три канона? Гармония? Глаза, крылья, поводок? Господин Иэясу увлекается соколиной охотой, но псовой охоты в Японии нет…

— Подскажу. — Государь посмеивался. Ему было весело наблюдать за сосредоточенно сопящим варваром. — Это касается моего трактата «Сокрытое облаками». Изложение всей его сути в тридцати одном слоге.

Однажды в минуту доверительности Иэясу рассказал, что составляет трактат об искусстве правления, предназначенный для сына Хидэтады, который хоть и носит титул сёгуна, но пока еще далек от мудрости. Верховная власть подобна высокому небу, синева которого скрыта за облаками. Заглядывать за них тем, кто ползает по земле, незачем. Трактат этот предназначен для одного-единственного читателя, чтобы ему было откуда черпать знания, когда отца не станет.