Я не уверена, как лучше поступить, чтобы… чтобы не стало хуже.

Воробей. Крутой меня так называет, и, пожалуй, он прав. Я и правда словно оторванная от своего дома птичка, запущенная в клетку ко львам на растерзание. Одно неверное движение, и этот зверь сломает мне крылья.

Савелий Романович опасен, как и все, кто в Прайде, потому я даже не думаю ни в чем ему признаваться. Тогда попаду под удар не только я, но и Алиса.

Я им не доверяю, я все такая же чужая, какой была в первый день в клубе, потому мне просто нужно добыть информацию, и тогда я смогу уйти. Никаких подружек у меня здесь тоже не появилось, а причина до банального проста: каждая из девушек горло готова перегрызть за место потеплее.

***

Я улавливаю момент, когда Савелий Романович отсутствует и в клубе предельно тихо. У меня есть несколько свободных минут, потому я осторожно пробираюсь вглубь коридора и дохожу до его кабинета.

Осмотревшись по сторонам, тихонько открываю дверь ключом, проскальзываю внутрь, держа в руках пакет с пиджаком Крутого. Я постирала эту вещь и даже погладила. Не знаю зачем, просто.

Кабинет довольно большой, строгий, с хорошим дорогим ремонтом в темно-коричневых оттенках. Массивный письменный стол, черный кожаный диван, много пепельниц. Зеленая лампа, какие-то папки, документы, договоры.

Я знаю, что это не основной кабинет Крутого, но он проводит здесь много времени, и, как я понимаю, большая часть договоренностей проходит именно в этом клубе.

Оставляю ключи на столе, не думаю, что Крутой вспомнит, где их оставил, тем более что Вера часто закрывает кабинет сама.

От волнения разбегаются глаза: по правде, я не привыкла шастать в чужих вещах и даже не знаю, с чего начинать. Достаю ручку с блокнотом и тупо начинаю выписывать какие-то номера и имена, которые хватаю первыми со стола.

Лихорадочно пробегаюсь по документам. Что-то про казино, Крутой его взял в аренду, и еще несколько магазинов. Потом идет записка с именем “Беркут”, но почерк такой размашистый, что я не понимаю, что именно там написано.

Осторожно открываю ящики стола, но могу посмотреть только верхний, остальные закрыты на ключ. Там сигареты, зажигалки и… презервативы – да уж, джентльменский набор.

Где Крутой хранит остальное? Это же точно не все.

– В сейфе поищи.

Вздрагиваю от низкого голоса, резко оборачиваюсь и вижу Фари. Он стоит, облокотившись о дверь, смотрит на меня презрительным взглядом.

– Я ничего не искала, я просто…

– Просто шарилась по кабинету Крутого, правда?

– Нет. Я оторвала пуговку и искала нитку с иглой. Дверь была открыта.

Вру, краснея, кажется, до кончиков волос, а Фари только усмехается. Вряд ли он поверил, но в моих руках пусто. Я ничего не брала, а тот листик, на который все записала, успела спрятать вместе с ручкой.

– Ладно поёшь, малышка, да вот только врать ты можешь кому угодно, но только не мне.

– Я не вру.

Порываюсь уйти, сбежать отсюда, но Фари резко за руку меня перехватывает, до боли сжимая ее свой лапой.

– Осторожнее, девочка! Кто бы тебя ни прислал сюда, им было абсолютно плевать на тебя! В опасные игры играешь. Крутой не знает пощады. Уйди по-хорошему, если жизнь тебе дорога.

Его захват как клешня, а взгляд точно сканер, и, будучи пойманной на горячем, я начинаю паниковать:

– Уберите руки, я ничего не сделала! Мне больно!

– Что здесь происходит?

Савелий Романович. Он появляется в дверях, здоровается за руку с Фари.

– Здравствуйте, – лепечу, и Фари меня отпускает. Быстро выравниваю спину, отхожу на шаг назад.

– Что ты здесь делаешь?

– Копается в твоих вещах, – язвит Фари, а я то на него, то на Крутого смотрю и не знаю, что сказать в свое оправдание.

– Неправда!

– Эдик, там Ганс пришел, что-то снова хочет. Пойди глянь.

Фари уходит, и мы с Савелием Романовичем остаемся наедине.

– Я слушаю, воробей.

Он подходит ближе, наступает на меня, как лев на овечку. Крутой поверил Фари или мне? Я понятия не имею.

Признаться или включить дурочку? Кажется, я выбираю второе.

Облизываю губы, невинно хлопаю глазами – авось пронесет.

– Я… я это. Платье порвала. Искала нитки. Дверь была открыта. Я заблудилась.

На лице Крутого читаю раздражение.

– Здесь нет никаких ниток, воробей.

– Да, я уже поняла. Извините, что вот так влезла. Я ваш пиджак хотела вернуть. Он постиранный. Вот.

Боже, пиджак – моя спасательная шлюпка. Подхватываю его и достаю из пакета, осторожно кладу на диван.

Стою и не шевелюсь. Жду реакцию, Савелий Романович подходит ближе и осматривает вещь, вроде бы остается довольным.

– Девочка, у меня все построено на доверии. Кто со мной – живет хорошо и сыто. Я могу тебе доверять? – спрашивает прямо и так открыто, что у меня в висках пульсирует от напряжения. Просто скажи “да”.

– Да. Конечно, да.

По правде, я не готовила речь, это все импровизация. Просто ориентируюсь, как и что сказать, чтобы быстрее втереться в доверие. Как какая-то змея, крыса, которой, по сути, я и являюсь.

– А теперь скажи, почему ты была в моем кабинете на самом деле?

Подходит ближе, и я теряюсь. Во рту сухо становится, почему-то начинает трясти.

– Я… я это. Просто.

Крутой давит энергетически, физически, морально – как угодно. Я чувствую, как тарабанит сердце, ладони вспотели, в разведку меня точно посылать нельзя.

– Что просто?

– Просто хотела увидеть вас. Искала повод.

Боже, Даша, ЧТО ты снова несешь?! Успокойся, выровняй, ты сейчас сама себя запалишь.

– Ладно, допустим. Вот он я. Почему ты не смотришь мне в глаза?

Крутой загнал меня в угол. К стенке прижал, как мошку, выкрутиться не выйдет, и басня про пуговицу с нитками не сработала.

– Вам честно сказать?

– Со мной нельзя по-другому.

– Вы меня пугаете, Савелий Романович.

– Думаешь, то, что обо мне говорят, правда?

– Думаю, да.

Крутой наклоняется, заставляя меня всю просто трепетать рядом с ним.

– На самом деле я хуже. Жру младенцев на завтрак.

Меня бросает в липкий пот, а Савелий Романович усмехается своим большим ртом.

– Это не смешно.

– А я люблю такой юмор! Интересно, что во мне тебя пугает больше всего, воробей?

Не могу даже ответить. Стою и хлопаю на него ресницами. Крутой смотрит на меня, а после разражается громким смехом. Таким заразительным, что я чувствую, как щеки стали пунцовыми. Он просто издевается.

“Все” – сказала бы я, но сдерживаюсь.

– Меня пугает ваш взгляд. И ваши руки. Вы на зверя дикого похожи. На льва.

– Тебе точно восемнадцать?

– Да.

Крутой протягивает руку ко мне.

– Коснись меня.

Осторожно вкладываю руку в его ладонь, видя, что она там утопает. Лапа это львиная, а не ладонь.

– Ну что, страшно?

Касаюсь пальцами его смуглой кожи. Грубая большая рука. По телу бегут мурашки.

– Не знаю.

– А так?

Привлекает меня к себе. Быстро, жестко, тогда как я теряюсь и одновременно вся сжимаюсь в тугой комок. Невольно за плечи его ухватываюсь (чтобы не упасть).

– Вы меня не обидите…

Его руки ложатся мне на талию. Сжимает, как будто клешнями.

– Какого черта ты роешься в моих вещах, быстро сказала!

О боже, он не верит, не верит ни единому моему слову!

– Мне было просто интересно! Я ничего не брала, пустите!

– Ты врешь, маленький воробей. А может, мне перебрать твои перья?

О нет, этого мне точно не надо.

– Я хотела лучше узнать вас. И все! Ничего больше.

– На хрена?

– Да потому что вы мне нравитесь! Что непонятного?!

Савелий Романович усмехается, а я прикусываю язык. На кой черт я это ляпнула?! Чтобы Крутой отстал или скорее потому, что это чистая правда… На нервах сказала, просто вырвалось. Снова.

– А что еще ты хотела, Даша?