— Шуйские всегда служили опорой трону. Если мы дадим ему новую артиллерию… наше положение станет незыблемым. А вместе с нами поднимаешься и ты. — Он повернулся ко мне. — Мы будем ставить здесь не одну печь. А несколько. И лить, лить и лить.

Я покачал головой.

— Андрей Федорович, при всем уважении… Не так быстро. Чтобы ставить новые печи, нужны еще водяные колеса. Нужны плотины. Нужен уголь, леса придется валить верстами. Нужна руда, болота вычерпывать. А главное — люди! У меня нет столько мастеров. Я этих-то, — кивнул я на своих чумазых работников, — с трудом обучил.

Шуйский слушал внимательно, не перебивая и кивал в такт моим словам.

— Понимаю, — сказал он, когда я закончил. — Сложно. Но необходимо. — Он положил мне руку на плечо, тяжело, по-хозяйски. — Поэтому сделай вот что. Подготовь список всего, что нужно. Холопов, материалов, денег, леса, лошадей… В общем, пиши всё и не стесняйся. Всё это у тебя будет. Главное — дай нам пушки, Дмитрий.

После этого разговора я весь вечер ходил в раздумьях.

Шуйский указал мне на серьёзный просчёт. А именно на то, что я затевал столь серьёзное дело без одобрения Великого князя Ивана Васильевича.

Как я думал: построю пушки, буду от татар отбиваться, по ситуации действовать и землями обрастать. Разумеется, всё на пользу Московского княжества…

Но сейчас, после слов Шуйского, я поставил себя на место Ивана Васильевича. Вдруг мне сообщают, что дворянин стал пушки лить…

Вот что он подумает? Ну… скорее всего, он вызовет меня предстать перед ним. И что-то мне подсказывает, Великий князь прикажет мастерскую мою передать ему под руку. Повезёт если хоть немного заплатит. Но, скорее всего, просто отберёт. Потому что занимался отливом орудий без его разрешения.

А если я взбрыкну? Возьму и не поеду в Москву, потому что прекрасно понимаю, чем всё может окончиться. Уверен, тогда Иван Васильевич пошлёт карательный отряд. И сколько бы у меня орудий не было, всё равно у меня нет шансов на победу. Нет у меня той силы, чтобы диктовать условия. Курмыш возьмут в осаду и… на этом всё.

Поэтому предложение Шуйского было как нельзя кстати и, что не менее важно, выгодно.

* * *

Последний день, отведенный на приготовления, пролетел не успел я и глазом моргнуть. И все эти три дня я не видел Алёну. Любава и прочие женщины блюли традиции строже, чем стража на воротах Кремля. Невеста должна томиться, жених должен волноваться — таков порядок.

Но вот настал тот самый день.

Утро началось ни с петухов, а с суматохи. Меня подняли ни свет ни заря, потащили в баню… уже ритуальную — «смывать холостую жизнь», а потом начался процесс облачения.

— Тяжеленный, зараза, — проворчал я, когда Ярослав и Глеб, как друзья жениха, пыхтя от усердия, надели на меня подарок Андрея Шуйского.

Парчовый кафтан, густо расшитый золотой нитью, сидел как влитой, но весил, казалось, не меньше доброй кольчуги. Воротник, жесткий от жемчуга, подпирал подбородок, заставляя держать голову высоко, хочет того шея или нет. Пояс, сапоги из мягчайшего сафьяна и шапка с собольей опушкой. Честно, я чувствовал себя не живым человеком, а дорогой куклой, которую выставили напоказ.

— Терпи, Дима, — усмехнулся Глеб, подавая мне саблю. — Чай, не на плаху ведем, а под венец.

Кортеж выстроился внушительный. Мы двинулись к новому храму. Пыль, ржание лошадей, радостные крики толпы… народу собралось видимо-невидимо. Тут были мои крестьяне, как с окрестных сел, привлеченные слухами о дармовом угощении, так ещё и гости из Нижнего.

Алёну я увидел уже у входа в церковь. Она была прекрасна, и выглядела словно модель популярных журналов из прошлой жизни.

На ней был сарафан из алого шёлка, который, как и мой кафтан, был украшен золотой нитью и жемчугами.

Мы поздоровались с ней, но при этом не касались друг друга. Как я понял, была примета, и до венчания жениху и невесте не след касаться друг друга голой рукой — дабы не спугнуть счастье.

Так мы и вошли под своды храма.

Здесь еще пахло сырой известью и свежим деревом, но этот запах уже перебивал густой, сладкий аромат ладана. Десятки свечей отражались в дорогих оправах икон, привезенных Филаретом. Сам епископ, в полном облачении, стоял у алтаря. Рядом был игумен Варлаам.

Началось.

Мощный голос владыки Филарета заполнил пространство храма, отлетая от каменных стен. Хор грянул «О Тебе радуется…», и звук этот, густой и низкий, пробирал до костей, будто проникал в самую душу.

Я искоса глянул на Алёну. Она стояла рядом, такая хрупкая в своём тяжёлом наряде.

Над челом её сиял кокошник, с самоцветными камнями, а прозрачное покрывало из кисеи струилось по плечам.

Над нашими головами торжественно возложили венцы — символы царской власти и святости брака. К слову, их держали Лёва и Ярослав.

Когда песнопение закончилось, настал черед благословения родителей. Андрей Фёдорович Бледный перекрестил нас широко, размашисто, трижды осеняя крестом:

— Благословляю вас, чада, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Княгиня Ольга, не сдержав рыдания, прижала дочь к груди, затем поцеловала её в обе щеки и тихо прошептала:

— Будь счастлива, свет мой…

Подошла очередь моего отца. Григорий, воевода Курмышский, шагнул вперёд, держа в руках старинную икону Богородицы, родовой образ, передаваемый из поколения в поколение. Мне даже показалось, что его руки, привыкшие к рукояти сабли, чуть дрожали. Он посмотрел на меня, потом на Алёну, и в глазах его я впервые увидел безмерную нежность.

— Благословляю, дети, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Да сохранит вас Пречистая во всех путях ваших.

Я увидел, как в уголке его глаза блеснула предательская влага и тут же скатилась в густую бороду. Я не мог поверить своим глазам: Григорий, этот… не побоюсь сказать, суровый, а порой и жёсткий человек, плакал.

Затем началось само таинство. Священник, облачённый в златотканые ризы, трижды обвёл нас вокруг аналоя, на котором лежали Святое Евангелие и Крест.

Филарет возгласил.

— Венчается раб Божий Дмитрий рабе Божией Елене, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Он взял общую чашу с красным вином, благословил её и дал нам испить по очереди трижды, как заведено.

После этого священник соединил наши руки, накрыв их епитрахилью, и произнёс:

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Храните друг друга, как зеницу ока, любите друг друга, как самих себя. Муж да любит жену свою, как Христос возлюбил Церковь. Жена да повинуется мужу, как Церковь повинуется Христу.

В этот миг, словно ставя печать на свершившемся, над Курмышем ударил колокол.

Я взглянул на Алёну. Она слегка улыбнулась и вложила свою руку в мою. Мы оба знали, что таинство ещё не завершилось. Владыка Филарет жестом показал Лёве и Ярославу, чтобы те сняли венцы, после чего мягко коснулся моего плеча и кивнул в сторону невесты.

— Да скрепят ваши сердца взаимная любовь и верность, — произнёс он. — Ныне пред лицом Господа и свидетелей, да будет целование ваше во имя Его, во славу брака, в свидетельство любви и верности.

Я повернулся к Алёне. Она подняла на меня взгляд, и я осторожно приподнял край её кисейного покрывала, открывая лицо. В храме воцарилась абсолютная тишина.

Медленно я склонился к ней и прикоснулся губами. Сразу говорю, что он был более, чем целомудренный. Но даже так лицо Алёны приобрело красный оттенок.

Мы отстранились, но не разомкнули рук. Владыка Филарет улыбнулся и произнёс:

— Вот ныне вы единое целое. Да хранит вас Господь на пути вашем.

В этот миг звон колокола вновь разнёсся над Курмышем. Я сжал пальцы Алёны чуть крепче, и она ответила мне тихим, уверенным пожатием. Всё было сказано без слов.

Теперь мы были мужем и женой.

* * *