Алёна ступила на землю.

На ней был богатый летник из тяжелой узорчатой ткани. На голове высокий венец, скрывающий волосы, но открывающий лицо.

Её лицо было бледным, то ли от долгой дороги, то ли от пушечного грохота, а может и от волнения. Хотя, думаю всё сразу…

Я прошел по дорожке навстречу, остановившись в двух шагах.

Наши взгляды встретились.

В ее глазах, как мне казалось, присутствовал страх… страх перед неизвестностью. Алёна покидала отчий дом, где была любимой дочерью, и ехала, по сути, в глушь, к человеку, которого видела всего пару раз в жизни.

Но за страхом я увидел и другое. Любопытство.

— «Красивая, — подумал я, — По-настоящему красивая, без всяких пудр и помад».

— С приездом, — негромко произнес я, так, чтобы слышала только она. — Добро пожаловать.

Алёна замерла на секунду, вглядываясь в мое лицо. Она сделала маленький шаг мне навстречу.

— Я дома, — едва слышно выдохнула она.

Глава 17

И каково же было моё удивление, когда в первых рядах гостей я разглядел Ратибора. А рядом с ним, в богатом дорожном кафтане, на статном жеребце восседал Андрей Федорович Шуйский.

— Ну и встречу ты нам устроил, Дмитрий Григорьевич, — басом прогудел Шуйский. — У меня конь боевой, и тот присел.

— Рады стараться, Андрей Федорович, — улыбнулся я. — Праздник нынче великий, хотелось, чтобы и встреча была под стать.

— И то верно, — кивнул Ратибор, подходя ближе и пожимая мне руку. — Молодец, Дмитрий. Показал товар лицом.

После обмена любезностями началась обычная суета с размещением. Людей наехало тьма, и Ратмиру, Богдану, Главу и Воиславу пришлось попотеть, определяя дружинников на постой. Именно на них навалилась эта работа. Григорий взял на себя сложную для него заботу о боярах, что прибыли из Нижнего. Сам я проводил до комнат более именитых гостей. Что же до Семёна, то на нём стояла задача по обеспечению караулов и разъездов на дорогах близ Курмыша. А то не хватало ещё врагов проворонить.

Не успел я перемолвиться с Алёной и парой слов, как её куда-то увела Любава. Именно она взяла на себя роль посаженной матери с моей стороны. Родная мать Митрия умерла ещё до моего попадания, а доверять такое важное дело Глафире… как бы хорошо я к ней не относился, не стал. Не по статусу…

* * *

Пока женщины «ворожили» над невестой, мужчины собрались в гриднице. Традиция требовала «мальчишника», и я не собирался ее нарушать, тем более что повод выдохнуть перед главным событием был нужен всем.

Баню растопили, да так, что дух стоял за версту. На полке мы сидели, как равные — я, мой отец Григорий, Ратибор, Глеб, Ярослав со своим отцом, князем Бледным, и Андрей Шуйский.

— Ух, хорошо! — сказал Шуйский. — Знатная у тебя баня, Дмитрий.

— Для дорогих гостей дров не жалеем, — отозвался я, ещё поддавая пару.

Разговоры текли простые. О лошадях, о ценах на зерно, о том, что Ахмат-хан, собака, ушел в степь, и слава Богу. Никто не лез в политику глубоко, словно сговорившись оставить тяжелые думы за порогом.

Время пролетело незаметно. Три дня до венчания промелькнули, как один миг. Женщины готовили столы, украшали терем, Варлаам начищал кадило, а я… я чувствовал на себе внимательный, изучающий взгляд Андрея Шуйского.

И дело было в том… вернее, дело было так…

На другой день после приезда он подошел ко мне.

— Сказывают, Дмитрий, ты железо варишь, — сказал он без предисловий. — Не покажешь?

Отказывать брату Василия Шуйского я, разумеется, не стал.

— Отчего ж не показать, Андрей Федорович, — спокойно ответил я. — Прошу.

Мы прошли к реке. И вскоре я привёл его к доменной печи. Шуйский остановился, задрав голову, разглядывая высокую кирпичную башню, опоясанную железными обручами.

Пока он разглядывал её, я подошёл к глазку и по цвету определил, что пора сливать шлак.

— Летку открывай! — скомандовал я мастерам.

Рабочие засуетились. Один схватил длинный лом, а другой — щит. Шуйский шагнул было ближе, но я придержал его за локоть.

— Осторожнее, Андрей Федорович. Сейчас жарко будет.

Удар лома пробил глиняную пробку, и оттуда плеснуло. Тягучая, вязкая, серо-бурая жижа потекла по желобу. Она светилась уже привычным красным светом.

— Греби! — отдал я команду. — Отводи в яму! Помните, нельзя дать шлаку встать, застынет, ломами не отдолбим!

Закончив с этим, мы вместе с Шуйским почти час прождали, когда можно будет выпустить чугун на волю.

Снова удар ломом, и теперь уже чугун, шипя и плюясь, потек по желобам, заполняя песчаные формы. Жар снова ударил в лицо, заставив Шуйского прищуриться, но он не отступил ни на шаг. Он смотрел на этот огненный поток как зачарованный.

Когда металл начал тускнеть, превращаясь в серые слитки, он наконец повернулся ко мне.

— Скажи, Дмитрий, — тихо произнес он, чтобы не перекрикивать шум в мастерской. — Ты думал из этого металла лить орудия?

Врать было бессмысленно. Да и зачем? Он не дурак, сам все понял.

— Да, — глядя ему в глаза ответил я прямо. — Думал.

Шуйский медленно кивнул, словно подтверждая свои догадки.

— А пробовал? — тут же спросил он.

— Нет, — твердо сказал я. — Печь только поставили, чугун наладили. До пушек руки не дошли.

Он помолчал, разглядывая остывающие чушки. Потом вздохнул, и в этом вздохе я услышал некое облегчение.

— Давай прямо, — он повернулся ко мне всем корпусом. — Говорю с тобой как есть, без обиняков. Ты сделал выбор, Дмитрий, когда согласился взять в жены Алену. А чья кровь течет в ее жилах, я не вижу смысла напоминать. Ты входишь в семью.

— Я помню, Андрей Федорович. И на сей счет у меня был разговор с князем Бледным.

— Это хорошо, что помнишь. — Он сделал паузу, подбирая слова. — А теперь послушай меня внимательно. Великий князь Иван Васильевич… он правитель строгий, но справедливый. И он очень не любит, когда кто-то в его владениях становится слишком сильным без его на то ведома.

— К чему ты клонишь?

— К тому, — Шуйский ткнул пальцем в сторону дымящейся домны. — Если Великий князь узнает, что кто-то на его земле, в глуши, льет пушки без его дозволения и без его надзора… Как думаешь, что он решит? Что это? Усердие? Или подготовка к мятежу?

Я задумался. С такой точки зрения я на ситуацию действительно не смотрел. Я видел в пушках защиту для Курмыша, силу для себя, товар для продажи. Но я забыл, в каком времени живу. Здесь монополия на насилие принадлежит правителям.

— Вижу, понял, — кивнул Шуйский, заметив, как изменилось мое лицо. — Ты парень умный, но иногда заигрываешься. В общем, слушай мой наказ: не торопись орудия лить. Не лезь поперек батьки в пекло. Вернее, не так…

Он прошелся взад-вперед вдоль форм, заложив руки за спину.

— Я когда вернусь домой, поговорю с братом Василием. А потом и с самим Иваном Васильевичем разговор будет. Мы представим это… правильно.

— А если он решит, что я опасен? — спросил я. — Отберет все?

Шуйский остановился и посмотрел на меня с усмешкой.

— Буду честен, не уверен я, что печь у тебя эту не заберут. Государю нужны пушки. Много пушек. И если он увидит, что здесь их можно делать… он своего не упустит.

У меня внутри все похолодело. Столько трудов — и всё «дяде» отдать?

— Но, — продолжил Шуйский, подняв палец. — И тебя мы в обиду не дадим. Ты хоть и дворянин, — он сделал паузу и добавил: — новый… но знания имеешь уж больно опасные. Но, думаю, мы сможем донести до Великого князя, что без тебя эта груда кирпича работать не будет. Поэтому, скорее всего, будем ставить здесь, под Курмышем, княжеские мастерские, так сказать, пушечный двор.

— Княжескую мастерскую? — переспросил я.

— Именно. И управлять ею будешь ты. Под нашим приглядом, конечно, но ты.

Он снова посмотрел на домну, и в глазах его загорелся алчный огонек понимания перспектив.