— Глав! — крикнул я. Мой «тайный порученец», появился как-то слишком быстро, будто всё это время находился рядом. Но мне было сейчас не до его талантов.

— Помнишь карьер, где известняк для церкви брали?

— Как не помнить, Дмитрий Григорьевич, — ответил Глав.

— Бери телегу, мужиков покрепче и гони туда. Мне нужен камень. Не большие блоки, а бой. Щебень. И вези сюда.

— На кой нам щебень-то? — удивился он. — Дорожки мостить?

— Нет, — я посмотрел на громаду домны. — Камень этот мы в печь кидать будем.

Глав внимательно посмотрел на меня, стараясь понять не шучу ли я. Но поняв, что нет, вопросов лишних задавать не стал.

— Сделаю, — кивнул он, и вскоре ещё одна телега с тремя мужиками и Главом уезжает в сторону карьера.

Известняк, или карбонат кальция, — это флюс. Без него в моей печи, работающей на грязной болотной руде, делать нечего. Пустая порода в руде, это в основном кремнезем. У него температура плавления дикая, под тысячу семьсот градусов. Домна столько не даст. А если добавить известняк, он соединится с кремнием, образуя силикаты кальция. А вот эта дрянь плавится уже куда легче — градусах при тысяче двухстах. Это и будет наш жидкий шлак, который стечет вниз, не забив горн. Доломит был бы лучше, он дает шлак более текучий, но где ж я его сейчас возьму? Будем работать с тем, что есть.

Следующие три дня тянулись мучительно медленно.

Печь стояла, обложенная слабыми кострами со всех сторон. Мы сушили кладку. Я ходил вокруг неё кругами, щупал кирпичи ладонью, прикладывал ухо, слушая, как гудит тяга внутри холодной башни.Стены должны были прогреться равномерно, на всю толщину. А влага должна вся уйти.

Только на четвертый день, когда кирпич стал горячим и сухим на ощупь, а из колошника перестал идти белесый пар, я решился.

— Пора, — сказал я сам себе.

И началась загрузка. Это был ритуал, не менее важный, чем выплавка.

— Сначала уголь! — показывал я рабочим, стоящим рядом со мной на верхней площадке лесов. — Нужно всё осторожно сыпать, не бросать!

Я не собирался сам постоянно работать у печи. И подготовкой кадров я занялся уже сейчас. За время стройки доменной печи, водяного колеса и прочей работы я присмотрел нескольких, как мне казалось, толковых мужиков, которым я собирался доверить это дело. Пока что они работали у меня, отрабатывая барщину, но позже я собирался платить им жалование.

Первым делом мы заполнили горн углем. Это была «холостая колоша». Она должна сгореть, прогреть нижнюю часть печи и создать подушку для руды.

Когда уголь занялся, и из трубы повалил сизый дым, я дал команду к основной загрузке.

— Теперь слоями! — сказал я.

Один короб древесного угля, и черные куски полетели в жерло. Следом, короб подготовленной, обожженной и дробленной руды. Красная пыль взметнулась облачком. И сверху, совсем немного, с полведра, дробленного известняка. Белые камни тоже упали на красную руду.

— И снова уголь! — скомандовал я. — Шихта должна лежать ровно! — Всё поняли? — Мужики закивали, вроде бы даже понимание отразилось на их лицах.

Когда уровень шихты поднялся достаточно высоко, я спустился вниз, к фурмам. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас или никогда.

Я сам подошел к рычагу заслонки на плотине.

— Ну, с Богом, — выдохнул я. И потянул рычаг на себя. Вода ударила в лопасти колеса. Валы скрипнули, пришли в движение. А ремни натянулись.

Крыльчатка моего вентилятора, скрытая в железной улитке, начала раскручиваться. Сначала низкий гул, потом свист, переходящий в вой.

Воздух рванулся по трубам.

Я прильнул к глазку — небольшому отверстию, закрытому куском прозрачной слюды, которую я берег для этого случая как зеницу ока.

Внутри что-то ухнуло. Уголь, получив порцию кислорода, вспыхнул яростным пламенем.

Тем временем водяное колесо ещё набирало ход. Температура пошла вверх. У меня не было ни термопар, ни пирометров. Только глаза и опыт прошлой жизни, помноженный на интуицию. 1538 градусов по Цельсию. Точка плавления чистого железа. Но чугун плавится раньше, где-то при 1150–1200, благодаря углероду. Мне нужно было поймать этот момент.

Я смотрел в глазок, не отрываясь.

Сначала пламя было красным, с темными языками копоти. Это было плохо. Если быть точнее, в печи ещё было холодно.

Прошел час. Гул стоял такой, что земля дрожала. Артём и Доброслав стояли поодаль, крестясь. Для них был непривычен такой шум.

Постепенно цвет начал меняться. Вишневый… Красный… Оранжевый…

— Давай, родная, давай, — шептал я, чувствуя, как пот заливает глаза. Жар от кладки уже чувствовался за метр. Внутри печи начался ад. Углерод угля выгорал, соединяясь с кислородом дутья, давая угарный газ CO. Этот газ поднимался вверх, пронизывая куски пористой руды, отбирая у нее кислород, восстанавливая железо. А внизу, в зоне фурм, температура росла.

Ярко-оранжевый. Почти желтый.

И вдруг я увидел то, чего ждал. Шлак.

В глазке замелькали капли. Они стекали вниз, собираясь в лужицу на дне горна.

— Пошло! — крикнул я, отрываясь от слюды.

Руда была грязная, болотная. Шлака было не просто много, а чудовищно много. Если его не спускать, он зальет фурмы, перекроет дутье, и печь встанет.

Я быстро подозвал двух мужиков, чтобы они увидели то, что и я, и объяснив им, чем шлак может навредить, подошёл к лету.* (это специальное отверстие для выпуска расплавленного металла (чугуна) или шлака.)

— Вот здесь, — указал я на отверстие чуть выше дна горна, — специальный отвод.

Тем временем, уже готовый к следующему этапу Ратмир, обмотанный мокрыми тряпками, подскочил с длинной пикой.

— Бей! — скомандовал я, и он ударил острием в глиняную пробку. Раз, другой. Глина выкрошилась.

И оттуда плеснуло.Тягучая, вязкая, серо-бурая жижа потекла по желобу. Она светилась тусклым красным светом, дымилась, воняла серой.

— Греби! — заорал я на мужиков с длинными крючьями. Им я тоже чуть ли не на пальцах объяснял этот этап работы, но пока что они не понимали, что я от них хочу. Только выполнив эту работу по несколько раз, я надеялся, что в их головах что-то отложится. — Отводи в яму! Не дай шлаку встать, застынет — ломами не отдолбим!

Шлак шел густо. Известняк сделал свое дело — порода расплавилась. Но шло ли железо?

Я снова прильнул к глазку. Сквозь слепящий, уже почти белый свет я пытался разглядеть, что творится на самом дне, под слоем шлака. Там, в глубине, должно копиться тяжелое, жидкое «мясо» плавки.

Прошло еще четыре часа. Мы дважды спускали шлак. Шихта сверху оседала, и рабочие подбрасывали новые короба. Печь жрала уголь и руду с большим аппетитом…

И настало время истины, как раз, когда солнце уже клонилось к закату.

— Готовь формы! — крикнул я.

Внизу, на песчаной площадке, были продавлены длинные траншеи с отходящими от них короткими отростками. Это называлось «свиноматка с поросятами» — центральный канал и формы для слитков, чушек.

— К нижней летке! — скомандовал я, берясь за тяжелый лом.

Здесь Ратмиру я не доверил и решил сделать всё сам.

Я подошел к самой «груди» печи. Нижняя пробка была забита на совесть, огнеупорной глиной с шамотом. Я упер лом в центр. Замахнулся.

ДЗЫНЬ! Удар отозвался в плече. Глина спеклась в камень.

— Еще!

ДЗЫНЬ! Пошла трещина. Я бил с остервенением, вкладывая в удар всю силу.

— КРАК! — пробка вылетела.

Секунду, показавшуюся мне вечностью, ничего не происходило. А потом… Из отверстия вырвался сноп ослепительных искр, похожих на бенгальский огонь, только в тысячу раз ярче. И следом хлынула струя.

Это был не шлак. Это была жидкость, текучая как вода, но светящаяся нестерпимым бело-желтым светом.

— Назад! — заорал я, отпрыгивая в сторону.

Металл ударил в приемный желоб, рассыпая брызги, которые, падая на песок, продолжали шипеть и скакать. Он устремился по каналу, заполняя формы.

Это было завораживающе и одновременно страшно.