— Здесь, — я ткнул носком сапога в траву, — ставьте желоба. Длинные, с порожками. Дно выстелить плетенкой или дерюгой грубой. Сверху подаем воду, мужики лопатами шерудят руду. Глина и легкая грязь уйдут с водой, тяжелые камни «ржавцы» останутся. Понял?

— Понял, — кивнул Ратмир, уже прикидывая фронт работ. — Сейчас плотников кликну, собьем короба.

Я оставил его командовать, а сам поднялся на пригорок, откуда открывался вид на дорогу. Вдали уже показалась первая вереница телег. Лошаденки, увязая копытами в раскисшей после недавних дождей колее, тянули груженные с верхом возы. Крестьяне, которых я согнал на добычу, шли рядом, понукая скотину.

Болотная руда. Лимонит. Знал бы кто, сколько в ней головной боли. Слабая, бедная, фосфористая. Но другой у меня нет. Будь под боком гора Магнитная, я бы так не изгалялся. А тут…

Когда первая телега, скрипнув осями, остановилась у подготовленной площадки, я подошел ближе. Мужик, весь в бурой жиже по пояс, устало оперся на вилы.

— Привезли, барин, — выдохнул он. — Тяжкая она, зараза.

Я зачерпнул горсть. Холодная, маслянистая на ощупь грязь, в которой прощупывались твердые конкреции — «бобовины». Ржаво-бурая, рыхлая. В ней воды и органики было процентов тридцать, не меньше. Засыпь такую в домну — температура рухнет мгновенно, испарение влаги сожрет всё тепло, и вместо жидкого металла мы получим в горне «козла» — спекшийся ком железа и шлака, который потом только вместе с печью ломать.

— Вываливай к желобам! — махнул я рукой.

Работа закипела. Артём с Доброславом подошли посмотреть. Кузнецы скептически морщились, глядя на бурую жижу.

— Неужто из этого что путное выйдет? — с сомнением покачал головой Артём. — Мы-то привыкли кричное железо ковать, а тут… земля землей.

— Выйдет, Артём, — твердо сказал я. — Если правильно всё сделаем, всё выйдет.

Промывка началась через час. Вода в желобах тут же стала мутно-рыжей, унося с собой торфяную труху и глину. Мужики орудовали деревянными лопатами, переворачивая тяжелую массу. На дне коробов оставались комки размером от горошины до кулака. Темные, тяжелые. Это уже было похоже на сырье.

Но это было только начало.

— Копайте яму! — я перешел на следующую точку, метрах в двадцати от реки, на сухом возвышении. — четыре на четыре аршина* (3 м≈4,218 аршина). Глубину, — задумался я, — по колено, не больше.

Пока одни мыли руду, другие рыли. И когда котлован был готов, я приказал тащить сушняк. Много сушняка.

— На дно слой дров, — дотошно объяснял я, стараясь следить за всеми. — Плотнее клади, березу давай, она жару больше дает! Сверху слой руды, той, что помыли. Вот столько, — показал я руками примерно сантиметров двадцать.

Мужики таскали корзины с мокрой, блестящей рудой и высыпали ее на дрова.

— Теперь уголь древесный! Мелкий, отсев, что в кузню не годится — все сюда сыпь! А потом опять дрова! потом снова руду!

Мы делали «пирог». Слоеный пирог для обжига. Мне нужно было не просто высушить эту дрянь. Мне нужно было ее прокалить. Удалить химически связанную влагу, которая сидит внутри камня. Выжечь остатки корней и торфа, которые дадут лишнюю золу. И главное — сделать куски пористыми.

В домне идет восстановление железа газами, благодаря оксиду углерода. Газ должен проникать внутрь куска руды. Если кусок плотный, реакция пойдет только по поверхности, и середина останется сырой породой. Если кусок пористый, как губка — газ пропитает его насквозь, и железо восстановится полностью. Обожженная руда становится хрупкой, трескается, открывая газу путь внутрь.

К вечеру мы сложили кучу высотой мне по грудь. Яма была забита чередующимися слоями топлива и руды.

— Поджигай! — скомандовал я.

Богдан поднес факел с четырех углов. Сухой хворост в основании занялся весело, с треском. Дым повалил густой, вместе с белесым паром.

Я стоял и смотрел, как огонь пожирает дрова.

— И долго ей так гореть? — спросил подошедший Григорий. Отец недавно пришёл понаблюдать за моей затеей. Не привык он к такому размаху. Раньше железо добывали в маленьких сыродутных печках-домницах, на одну-две плавки. А тут… завод, не иначе.

— Сутки, не меньше, — не отрывая взгляда от дыма, ответил я. — А то и двое, пока не остынет. Торопиться нельзя.

Ночью куча светилась изнутри зловещим багровым светом. Жар стоял такой, что подойти было невозможно. Я оставил караул смотреть, чтобы огонь не перекинулся на лес, и ушел спать.

Но спал плохо, всё мерещилось, что пошел дождь и залил мою работу.

Утром от кучи осталась лишь гора серого пепла, под которым угадывались бугры. Жар всё еще шел, но уже слабее. Мы ждали до вечера, пока можно будет разгрести золу.

— Давай, потихоньку, — сказал я Ратмиру.

Самодельными граблями сгребли серую пыль, под которой лежала руда. Но теперь она была другой. Не ржаво-бурой, а темно-красной, местами фиолетовой, с черными подпалинами.

Я взял один кусок, он был еще горячим, обжигал пальцы через рукавицу. Сжал. Камень хрустнул и рассыпался.

— Есть! — выдохнул я.

Цвет правильный. Структура правильная: пористая, сухая, звонкая.

— Теперь самое сложное, — я повернулся к мужикам, которые с надеждой смотрели на меня, думая, что каторга кончилась. — Дробить.

— Дробить? — простонал кто-то в задних рядах.

— Дробить! — кивнул я. — Каждый кусок должен быть не больше вот этого камушка, — поднял я с земли подходящих размеров образец, размером с грецкий орех. — НО! — чуть громче сказал я. — Не меньше этого, — поднял я второй камушек размером с кедровый орех. — Также, пыль нужно отсеивать, ибо она печь задушит, воздух не пройдет. Крупные куски — не успеют восстановиться, выйдут в шлак, железо потеряем.

Я взял молоток, положил остывший кусок на плоский камень и ударил. Он легко раскололся на несколько частей.

— Вот так, — показал я на обломки. — Садись в круг, бери молотки и вперед. Пыль через решето. Крупное — докалывать.

Работа эта была, мягко говоря, адовая. Монотонная скучная и, что хуже всего, пыльная. Красная пыль летела во все стороны, и всего через час все мои работники выглядели, как черти из пекла с красными рожами.

Вскоре ко мне подошёл Ратмир. Его я оставлял за старшего над промывкой руды в реке.

— Дмитрий, а много нам надо этих камней?

Я посмотрел на огромную печь, возвышающуюся над нами.

— Много, Ратмир. Очень много. Эту яму переработаем, новую будем закладывать. Печь не должна останавливаться. Если запустим, она должна работать неделями, месяцами. Жрать будет тысячами пудов.

Он тяжело вздохнул и пошёл обратно. Я тоже ещё немного посмотрел на мужиков, что крошили руду, и пошёл в сторону кузней.

Нужно было решать ещё один вопрос.

Топливо. Кровь войны и хлеб промышленности. Без хорошего древесного угля, другого топлива у меня пока что не было, моя домна останется просто грудой холодного кирпича.

— Доброслав! — я подозвал кузнеца.

Он подошел ко мне, уже предчувствуя, что я сейчас нагружу его.

— Слушаю, Дмитрий Григорьевич.

— Уголь, — произнёс я. — Тот, что мы жгли для горна, сгодится, но объемы нужны другие. Не корзины, а возы. Печь эта, — показал я себе за спину, — прожорлива. — После чего я кивнул в сторону моих холопов, Микиты и Гаврилы, которые без дела слонялись у амбара. — Бери этих оболтусов. Обучишь их подготавливать ямы, следить за тягой, чтоб не в золу пережгли, а в звонкий уголь. Они парни крепкие, но ума в них… ну, ты сам знаешь. — Доброслав кивнул. — Мне нужно много угля, Доброслав. Я б даже сказал очень много. И чтоб без пыли и крошки, только крупный кусок. Если пыль будет, она печь задушит.

— Сделаем, — безрадостно ответил кузнец, и сразу же пошёл в сторону означенных мной холопов. Я не слышал, как там прошёл разговор, но в какой-то момент Доброслав показал им свой огромный кулак, и те уже через секунду побежали в сторону свободных телег.

— «Так, с этим разобрались! — подумал я. — Теперь переходим к следующему… флюс».