Утро ворвалось в гридницу серым светом и суетой. Я чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Первым делом — осмотр. Я откинул простыню. Швы выглядели… сносно. Воспаление, конечно, было, куда без него, но края раны держались. Дренажи работали — повязка промокла, но отделяемое было сукровичным, без того страшного гнилостного запаха, что был вчера.

— Спирт, — бросил я Лёве, который пришёл ко мне как раз вовремя.

Я обработал края раны, морщась от резкого запаха сивухи. Шуйский дернулся во сне, но не проснулся.

В этот момент дверь скрипнула, и в гридницу бочком протиснулся Андрей Фёдорович. Вид у него был не лучше моего — под глазами мешки, лицо серое.

— Мне тут кое-что принесли. Сказали помочь может.

Я же замер, глядя на траву, и мне захотелось ударить себя по лбу. Пенька. Конопля.

— Идиот, — прошептал я. — Какой же я идиот…

— Что не так? — насторожился Андрей Фёдорович. — Не та трава?

— Та, — хмыкнул я, беря пучок в руки. — Самая та. Просто я… забыл.

Как я мог забыть? Это же Русь, пятнадцатый век! Конопля здесь растет на каждом огороде. Из неё вьют веревки, ткут холстину, давят масло. Она везде! А я, со своими знаниями двадцать первого века, где это растение под запретом, совершенно вычеркнул её из списка лекарств. А ведь как обезболивающее и успокоительное она сейчас была в сто раз безопаснее эфира и эффективнее болиголова, которым легко отравить пациента.

— Лёва! — скомандовал я, чувствуя прилив энергии. — Тащи ступку и котел с водой. И масло конопляное или льняное, если есть. Будем варить зелье.

Следующий час я колдовал над варевом. Вываривал соцветия в масле и воде, делая густой, маслянистый настой. Запах стоял специфический, но никого из присутствующих он не смущал — здесь это пахло просто как сырье для канатов.

Когда Василий Фёдорович снова начал стонать и метаться, приходя в себя, я уже был готов.

— Приподнимите ему голову, — скомандовал я слугам.

Я влил ему в рот несколько ложек маслянистой жидкости. Он поперхнулся, но проглотил.

— Ну вот, — сказал я, отставляя чашку. — Теперь эфир нам, надеюсь, больше не понадобится. Пусть спит. Это зелье дурное, но боль снимает хорошо и сон дает крепкий.

Убедившись, что дыхание боярина выровнялось, а лицо разгладилось, я, наконец, позволил себе выйти из гридницы. Мне нужно было проветрить голову и увидеть отца.

Григорий сидел на крыльце, греясь в лучах утреннего солнца. Левая рука его покоилась на перевязи.

— Ну, как он? — спросил отец, не поворачивая головы, когда я сел рядом.

— Жив, — коротко ответил я. — Эту ночь пережил, и это главное. Теперь будем ждать.

Я кивнул на его руку.

— Дай ещё раз гляну.

Днём, после ночной операции, я осматривал его руку. И ничего требующего моего вмешательства я не увидел. Так и сейчас Григорий послушно развязал косынку. После чего я закатал край его рубахи.

— Чисто. Ни красноты, ни отека. Ты так и не сказал, кто шил?

— Лекарь местный, — усмехнулся Григорий в усы. — Только я ему сразу сказал: будешь шить, как привык, второй рукой зубы собирать будешь.

— Это как? — удивился я.

— А так. Вспомнил, как ты меня учил, — отец повернулся ко мне. — Заставил его руки мыть в кипятке с щелоком, пока кожа не покраснела. Иглу и нить в вине хлебном замочить велел. А рану промывать соленой водой, да не жалеть. Он, конечно, ворчал, говорил, что я его учить вздумал, но спорить с саблей у горла не стал.

Я рассмеялся.

— Ай да, Григорий Осипович! Ай да, молодец! Ты, батя, считай, сам себя спас.

— Жить захочешь, не так раскорячишься, — ответил он.

Некоторое время мы сидели в тишине.

— Кто это был? — спросил я.

— Ты про нападение? — Я кивнул и тогда Григорий продолжил. — Мы с кузниц возвращались. Только-только выехали… и поперли они… Не тати лесные, нет. Обученные, в броне справной.

— И ты не знаешь, кто их послал?

— Нет, — покачал головой Григорий. — Пленных взяли, они сейчас в темнице у Великого князя сидят. Стоило нам на подворье приехать, как сюда за пленниками приехали дружинники Ивана Васильевича. Насколько я понял, Великий князь сам хочет до истины добраться. Как и мстить будут от его имени. — Григорий сделал паузу и потом добавил. — Не простые это были люди. Ох непростые.

— Почему?

— Потому что били они прицельно, — Григорий сжал здоровую руку в кулак. — Я двоих зарубил, которые прямиком к Андрею и Ивану прорывались. Я Андрея прикрыл щитом, а вот к Василию и Ивану нас не пустили. Отрезали. Стеной встали.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль.

— Значит, охотились именно за Шуйскими, — подытожил я. — За всем родом сразу.

— Похоже на то.

Мы посидели молча. Я переваривал услышанное. Ливонцы? Новгородцы? Или кто-то из местных бояр, кто метит на место Шуйских? Ответов у меня не было. Но честно, у меня и своих дел хватало.

* * *

Следующие два дня слились для меня в один бесконечный день сурка. Я редко выходил из гридницы.

Василий Фёдорович балансировал на грани. Жар то поднимался, то спадал. Он бредил, звал то жену, то брата, то отдавал приказы несуществующим полкам. Я поил его конопляным отваром, менял повязки, промывал дренажи, молясь, чтобы гной перестал течь.

И на третий день это случилось.

Я задремал, сидя на стуле у изголовья. Меня разбудил тихий шелест. Я открыл глаза и увидел, что Василий Фёдорович смотрит на меня. Взгляд его был ясным. Измученным, конечно, но абсолютно ясным.

Лоб его был покрыт крупными каплями пота. Я коснулся кожи — она была влажной и прохладной. Не тот сухой, испепеляющий жар, что был раньше.

— «Ну, слава Богу, кризис миновал», — подумал я.

— Пить… — прошептал Шуйский.

Я тут же поднес чашу с водой.

— Есть хочу, — вдруг сказал он, отстраняясь от чаши. — Жрать охота, Дима. Сил нет.

Я едва не расхохотался от счастья. Аппетит — лучший признак выздоровления.

— Жрать пока нельзя, Василий Федорович, — улыбнулся я. — А вот поесть дадим.

Я кликнул слуг. Через несколько минуту передо мной стояла миска с крепким, золотистым куриным бульоном. Но жир я велел снять, чтобы не нагружать желудок.

Я сам кормил его с ложечки, можно сказать, как ребенка. И он съел всё, до последней капли, и блаженно откинулся на подушки.

— Спасибо, — выдохнул он и через минуту уже спал. Но это уже был здоровый, исцеляющий сон.

Я лёг на скамейку и тут же провалился спать. Напряжение предыдущих дней стало отпускать меня.

* * *

А днём я заметил, что во дворе было необычно людно. Дружинники Шуйских, слуги, какие-то незнакомые люди в богатых одеждах сновали туда-сюда.

Я увидел Лёву, который стоял у коновязи и начищал сбрую.

— Что происходит? — спросил я, подходя к нему.

Лёва обернулся.

— Великая княгиня едет, — успел ответить он, как вдруг ворота широко распахнулись и во двор въехал экипаж. Не простая повозка, а настоящий колесный возок, крытый дорогой тканью, запряженный тройкой великолепных гнедых. С каждой стороны двигались по трое дружинников. Броня на них была не чета нашей, блестящие на солнце шлемы с личинами, дорогие плащи… Видимо, после покушения Иван Васильевич позаботился о личной охране Великой княгини.

Мария Борисовна вышла на свет.

Едва её нога коснулась земли, вокруг разнесся слитный шорох одежд, и вот уже сотня людей склонила головы в глубоком поклоне.

— Поднимите головы, — прозвучал её голос.

Мы выпрямились. Мария Борисовна подошла к крыльцу, где стояли встречающие. Её взгляд скользнул по лицам, задержавшись на Анне Тимофеевне и Андрее Фёдоровиче.

— Аня, Андрей, — мягко произнесла она, протягивая к ним руки. — Я же уже просила вас. К чему эти церемонии? Мы ведь не на приеме⁈

— Госпожа, — Андрей Фёдорович поклонился еще раз. — Для нас честь принимать тебя.