— Здравствуй, Дмитрий, — произнёс он, едва я переступил порог. Его взгляд тут же метнулся мне за спину, на моего друга. — С тобой я не успел познакомиться.

Лёва поклонился с достоинством, как я его учил.

— Меня зовут Лев Семёнович, — ответил он чётко.

Шуйский кивнул, принимая ответ, и жестом указал на лавки.

— Присаживайтесь.

Затем он резко повернул голову к дверям, где жались сенные девки, и гаркнул так, что те вздрогнули:

— На стол накрывайте! Немедленно!

Служанки прыснули в разные стороны. Я же, чувствуя, как внутри нарастает профессиональное напряжение, покачал головой. Еда едой, но долг прежде всего.

— Вначале я посмотрю, как там Василий Фёдорович, — сказал я.

Андрей Фёдорович посмотрел на меня.

— Добро, — коротко ответил он. — Мы пока с твоим другом познакомимся получше.

Я оставил Лёву в трапезной и направился в покои, где лежал больной.

Состояние Василия Фёдоровича было… да хрен его знает каким оно было. По всем законам медицины, известным мне из прошлой жизни, он должен был уже прийти в себя. И не просто открыть глаза, а выть от боли. Разрезанный живот, потревоженные кишки, дренажи — всё это должно было превратить его пробуждение в ад.

Я подошёл к постели. Дыхание ровное, но поверхностное. Я осторожно приподнял веко — зрачок реагировал на свет, хоть и вяло. Это радовало. Значит, мозг жив. Откинув одеяло, я проверил повязку. Дренажи работали исправно: сукровица сочилась, не застаиваясь внутри. Воспаления вокруг швов пока не было видно, но прошло слишком мало времени.

И словно по заказу, стоило мне закончить осмотр и накрыть его простыней, как Шуйский зашевелился. Лицо его исказила гримаса страдания, с губ сорвался утробный стон:

— Больно… Ммм… Больно…

Он заметался, пытаясь согнуть ноги, что категорически нельзя было делать, швы могли разойтись.

— Тихо, тихо, Василий Фёдорович, — я прижал его плечи к кровати, но он не слышал. Боль пробивалась, «разрывая» его изнутри.

У меня не было выбора. Обезболивающих в современном понимании здесь не существовало. Спирт? Тоже риск. Да и как влить его в глотку человеку, который толком не в сознании? Захлебнётся.

Я потянулся к своему саквояжу. Флакон с эфиром стоял там, где я его оставил. Это было опасно. Чертовски опасно. Эфир токсичен, он даёт нагрузку на сердце, которое и так работает на пределе. Но сейчас болевой шок был страшнее.

Я капнул совсем немного на сложенную в несколько раз чистую тряпицу. Резкий запах снова наполнил пространство вокруг кровати. Я осторожно, несильно приложил ткань к его носу и рту.

— Дыши, — прошептал я. — Просто дыши.

Шуйский сделал вдох, другой. Стон оборвался. Тело, выгнутое дугой от напряжения, начало расслабляться.

Только тогда я убрал тряпку, внимательно следя за пульсом. Сердце билось ровно.

— «Пронесло», — подумал я. Тем не менее я понимал, что это временная мера. Долго на эфире я его не продержу.

Глава 8

Выдохнув, я вышел из покоев и вернулся в трапезную. Андрей Фёдорович даже не притронулся к еде, хотя стол уже ломился от яств.

— Как он? — едва я сел напротив спросил он.

— Пока всё идёт нормально, — ответил я, наливая себе сбитня. — Он приходил в себя, чувствует боль. Это хорошо, значит, нервы живы. Я его усыпил ненадолго. — Я сделал глоток, собираясь с мыслями. — Дальше видно будет. Но мне нужны травы. И срочно. Болиголов, полынь, геллебор… Всё это нужно достать.

Андрей Фёдорович нахмурился, явно перебирая в памяти названия.

— Зачем?

— Чтобы облегчить боль Василия Фёдоровича, — пояснил я. — Эфир долго использовать нельзя, сердце не выдержит. Мне нужно сварить отвар, который будет глушить боль.

Шуйский резко встал из-за стола, опрокинув пустую чарку.

— Всё это будет уже скоро, — отрезал он. — Я пошлю людей к зелейникам (травники), они всё достанут!

Он развернулся и быстрым шагом вышел из трапезной, на ходу отдавая приказы слугам. Я проводил его взглядом и устало потёр переносицу.

— Ну что, Лёва, — обратился я к другу, который уже вовсю уплетал пирог с рыбой. — Ешь давай. Сегодня я буду спать рядом с Шуйским. Ночка предстоит долгая.

Лёва кивнул с набитым ртом, пододвигая ко мне тарелку с кулебякой.

— Поешь, Дим. Тебе силы нужны.

Я усмехнулся. Хорошо, когда есть на кого опереться.

Весь день и ночь я дежурил возле больного. Эти сутки, казалось, тянулись бесконечно. Я велел постелить себе на широкой лавке буквально в двух шагах от Василия Фёдоровича. Спать по-настоящему я не мог, лишь проваливался в дрему, вздрагивая от каждого шороха.

Также во время очередного пробуждения я понял, что с подвижностью Василия Фёдоровича надо что-то делать. Поэтому я отдал приказ, который слугам показался диким.

— Вяжите его, — сказал я глухо, указывая на беспамятного боярина.

— Как же можно, Дмитрий Григорьевич? — ахнула старая нянька. — Чай не тать какой, а хозяин…

— Вяжите! — рявкнул я. — Руки к краям стола, ноги в щиколотках. Мягкими тряпками, чтобы не натерло, но крепко. Если он очнется в бреду и рванет — кишки наружу вывалятся. Ты их обратно запихивать будешь?

Сделали. Смотреть на это было жутко… боярин, распятый на собственном столе, словно жертва на алтаре. Но я знал: один резкий рывок, одна попытка сесть или свернуться калачиком от боли — и все мои швы разлетятся к чертям.

Я напоил Василия Федоровича травяным взваром, но он действовал слабо…

Но даже так с его помощью один раз он проснулся не бредя, а вполне понимая, что происходит. Это произошло где-то за полночь. Я услышал, как изменилось его дыхание… оно стало прерывистым, сипящим. Я тут же подскочил, склоняясь над ним со свечой. Василий Фёдорович открыл глаза. Взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание.

— Дима? — прохрипел он едва слышно.

— Я здесь, Василий Фёдорович, — тихо ответил я, смачивая тряпицу водой и прикладывая к его губам. — Всё будет в порядке. Гонец твой, как только прибыл, я сразу же выехал. Успели мы.

Он жадно втянул несколько капель влаги.

— А брат мой… Иван? — выдохнул он. — Что с ним?

Я замер и вопрос повис в воздухе. Я ведь действительно не знал. В суматохе приезда, операции и спасения одного Шуйского я совершенно упустил из виду судьбу остальных, кроме Андрея, который был здесь.

— Не знаю, боярин, — честно ответил я, глядя ему в глаза. — Не видел я его. Не до того было.

— Ясно… — выдохнул Шуйский.

Веки его дрогнули и опустились. Сил на дальнейшие расспросы у него не было.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Слава Богу, что он отключился сам. Использовать эфир лишний раз мне не хотелось. Но не прошло и сорока минут, как тишину терема разорвал крик.

Это был не стон, а именно крик — дикий вопль человека, которого будто пытают каленым железом. Василий Фёдорович выгнулся дугой, насколько позволяли путы, жилы на его шее вздулись канатами. Наркоз окончательно выветрился, и боль, которую я до этого глушил, обрушилась на него всей своей мощью. Разрезанный живот, потревоженные внутренности — всё это горело огнем.

— А-а-а-а! Господи!!! — хрипел он, пытаясь разорвать путы.

Слуги, дежурившие у дверей, в ужасе шарахнулись.

— Эфир! — крикнул я сам себе, подлетая к столу.

Дрожащими руками я схватил флакон и маску. Это было опасно. Чертовски опасно. Но смотреть, как он умирает от болевого шока, я не мог.

Я прижал маску к его лицу, чувствуя, как он пытается мотать головой, кусает марлю.

— Дыши! — приказал я, капая летучую жидкость. — Дыши, чтоб тебя!

Постепенно крик перешел в скулеж, потом в тяжелое сопение, и наконец боярин обмяк. Я убрал маску, проверяя пульс.

— «Частит, нитевидный, но есть», — с облегчением отметил я про себя.

— Живи, старый лис, живи, — вытирая пот со лба прошептал я. — Не смей подыхать.