Теперь у них оставалось меньше времени перешептываться о будущем. Приходилось заботиться о настоящем. Но мечтать Сэм не переставала – даже в последние две зимы, когда дни были короткими и темными, когда сестры боялись заразить мать ковидом, а новые порядки при пандемии ограничили их жизнь до предела. Даже тогда. Сэм смотрела из окна спальни на мешанину из созвездий в небе. Представляла, что луна под своей сияющей белой поверхностью полна роз. Сэм мечтала, а потом несла эти драгоценные мечты к сестре, чтобы те продолжали жить.

– Спасибо, детка, – сказала мать, когда Сэм протянула ей стакан воды. На груди у матери под изношенной хлопчатобумажной рубашкой неестественно выступали очертания катетера. – А твоя сестра еще не спит?

– Домывает посуду.

– Попроси ее зайти ко мне, когда закончит.

– Мам, тебе что-то нужно? – спросила Сэм.

– Элена справится, – отозвалась мать.

– Я тоже могу. Что, кислорода добавить?

Мать заколебалась. В стакане, который она сжимала в руке, заволновалась поверхность воды. Наконец она призналась:

– Мне в туалет надо.

– Хорошо.

– Извини. Мне просто нужна помощь. Я сегодня устала.

– Ничего страшного. Сейчас помогу.

– Только не очень резко.

– Ладно, не буду резко, – пообещала Сэм, вытянула пальцы, сжала в кулаки, потом разжала. Она тоже может быть нежной.

Сэм откинула одеяло с маминых ног и опустила их на пол. Приобняла маму за талию, помогла встать. Мать сделала вдох. Далось ей это нелегко. Сэм старалась придерживать ее понежнее. Вместе они вышли в коридор и добрели до ванной. Сэм встала на колени, помогла матери спустить трусы и слегка подтолкнула, чтобы посадить ее на унитаз.

– Слишком быстро, – пожаловалась мать.

– Что?

– Помедленнее, пожалуйста.

У Сэм сводило мышцы от энергии, которую она не тратила. Стараясь двигаться медленнее, она усадила мать на стульчак. Села сама на светло – желтые плитки пола, поджав под себя ноги.

Мать сидела сгорбившись и смотрела на Сэм. В такой позе дышать ей было труднее. У нее были глубоко посаженные глаза, тяжелые веки, светлые волосы, как у Элены, а рот как у Сэм. Будто она, создавая дочерей, расколола себя на части, разделила между ними свое лицо.

– Как дела на работе? – спросила она.

– А, – отмахнулась Сэм, – нормально.

Они затихли. Потом мать сказала:

– Ты считаешь, что мне надо подгузники носить.

– Нет, не считаю, – возразила Сэм. – С чего ты взяла?

– Разве так не будет легче?

– Наверняка они дорогущие. А тебе с ними легче будет? Ты хочешь подгузники?

– Я и сама могу дойти до туалета, – сказала мать. – Справляюсь же, когда вас нет. Все в порядке.

В последнее время от матери пахло, иногда она была мокрая, когда они приходили домой. Элена каждый день меняла ей простыни.

– Ладно, – сказала Сэм. Плитка пола давила на колени ее поджатых ног.

Сэм думала о воде за бортами парома. Сверху белые кудряшки волн, а сквозь них ломится, устремляясь вперед, медвежья туша. Думала о лесистых холмах, которыми каждый раз встречал их остров, когда паром возвращался. О том, как качаются мачты сотен пришвартованных к берегу яхт. Она думала об одноклассницах, своих и Элены: мало кто остался на острове, большинство уехало. Думала о том, как на каникулах эти девочки с семьями отдыхают на Гавайях или на мексиканских курортах, а их дома стоят пустые. О маникюре, который их подругам делала мать Элены и Сэм по особым случаям: полировала ногти, отодвигала кутикулы, часами, неделями и десятилетиями вдыхая формальдегид и дибутилфталат. О том, как повзрослевшие одноклассницы иногда заходили с родителями в гольф-клуб, но им и в голову не приходило спросить Элену, как дела с легкими ее матери. О руках Элены в раковине. О том, как лают тюлени у подножия доков в гавани.

– Бумагу, пожалуйста, – произнесла мать. – И спасибо.

Сэм помогла ей подняться и поправила на ней одежду, опять стараясь не делать резких движений. Когда Сэм спустила воду в унитазе, послышался голос Элены:

– Все в порядке?

Сэм ответила, мол, да, не беспокойся, и отвела мать в постель.

Той ночью Сэм проснулась от стонов. Элена была в спальне матери, но говорила слишком тихо, слов не разобрать. Вставать Сэм не хотелось. Она знала, что надо, но не хотелось. Наконец она решилась встать, но тут включился концентратор кислорода, голос Элены утих, и, похоже, все пришло в норму. Сэм попробовала прислушаться повнимательнее, да так и заснула в процессе. Снились ей леса.

После этого она еще раз проснулась – снова услышала какой-то шум. Солнце еще не встало, но она проспала уже так долго, что первый сегодняшний паром наверняка отплыл. Хотя Сэм могла не спешить: ее смена начиналась после обеда.

На этот раз разбудили ее не родные. Снаружи что-то шкрябало и похрюкивало. Какое-то животное возле дома.

Сэм перевернулась. В спальне было так темно, что она не видела ни комода, ни двери. Как будто уже закрыла глаза. Если бы медведь пересекал канал сейчас, они бы его даже не заметили с парома: он проплыл бы мимо, гладкий, словно рыба, и укрытый тенью. Сэм закрыла глаза – черное на черном – и продолжила думать о звере. Как ей повезло, что она его увидела. Да, иногда Сэм ощущала, что ей везет. Иногда она видела красоту.

В обед, вымыв голову и надев куртку, Сэм вышла из дома и наткнулась на кучку крапчатых какашек, влажную от сегодняшней мелкой измороси. Она нахмурилась. Помет лежал на короткой тропинке, которая вела от дороги к их входной двери. На участке Ларсенов Дэнни как раз шел к дому со своей большой светлошерстной собакой, и Сэм крикнула ему:

– Ну спасибо!

Дэнни развернулся. Собака гавкнула, ластясь к его ногам.

– Что? – крикнул он в ответ.

Сэм покачала головой и крутанула на пальце ключи. Мало того что соседи обращаются с ними как с дерьмом, теперь они еще и под дверь кучи дерьма кладут? В воздухе пахло мясом, мускусом и шерстью. Первобытный запах. Сэм замутило. Дэнни и собака направлялись к ней.

– Ты что-то сказала? – спросил сосед, когда подошел поближе. Собака носилась по дорожке Ларсенов с такой скоростью, что пушистая шерсть то и дело взлетала в воздух.

Сэм ткнула пальцем вниз:

– Это твое?

– Нет. – Ему еще и хватило нахальства улыбнуться. – Я обычно туалетом пользуюсь.

– Собака, – пояснила она. – Это твоя собака?

На одно бесящее мгновение ей показалось, что Дэнни опять так ответит – моя собака не куча крапчатого дерьма, моя собака вон там, видишь? – но он просто покачал головой, продолжая улыбаться.

– Не-а.

Он ее что, дурой считает?

– А кто тут еще с собакой гуляет? Точно твоя.

– Это не собачья куча, – сказал он. – Может, лошадиная. Уж очень большая.

Сэм прикусила губу, чтобы удержаться от ответа. Ишь, эксперт нашелся. Дэнни смотрел на нее прищурившись. Капельки дождя застревали у него в бороде. В школе он пользовался популярностью, занимался спортом и добивался успехов. Из тех, кто вроде бы со всеми ладит, но ни с кем не дружит. На всю школу учеников было только три сотни – пропитанный сплетнями маленький ад, ведро с крабами, где все огрызаются друг на друга и щелкают клешнями. Чтобы выжить, Сэм нужно было думать только о сестре и об экзаменах. Но при этом где-то на заднем плане всегда болтался Дэнни Ларсен, таскал туда-сюда футбольную, бейсбольную или борцовскую форму, болтал с учителями и смеялся с одноклассниками.

Тогда это ее бесило: он сам, его дружки, вся их компания. Ребята, которые легко шагали по жизни, будто ничто на свете не могло их задеть. Дэнни уехал в колледж, а через пару лет вернулся работать в ландшафтной компании отца. Потом его отец отошел от дел, и Дэнни взял управление компанией на себя. Стал настоящим бизнесменом. Грузовик с фамилией «Ларсен» на борту, футболки с символикой фирмы и плакаты на газоне с рекламой семейного бизнеса. В остальном Дэнни был точно такой же, как всегда: мускулистый, дружелюбный и насквозь фальшивый.