Фрайди – Харбор теперь был позади Сэм. А потом впереди. И снова позади. Паром шел по каналу наперерез волнам, кружа, как по орбите, вокруг центра крошечного мира, в котором обитала Сэм. Над водой носились черные птицы. Острова архипелага казались бесконечной цепочкой курганов из зеленого бархата. Вдоль берегов высились сияющие белые здания. Много лет назад, когда Элену еще не зациклило на проблемах логистики, она сказала Сэм, что один способ выбраться отсюда у них есть. Дом. Если продать дом, то наконец наступит лучшее будущее.

Сам по себе дом был крошечный, на две спальни, и уродливый. Стены его были обиты винилом, как делали тогда, в семьдесят девятом. Бабушка купила коттедж на выплаты после смерти дедушки. Наверное, она думала тогда, что таким образом вытащит семью на уровень среднего класса, но вышло по-другому. Недвижимость висела у них на шее тяжелым жерновом. В этом доме умерла бабушка, в этом доме мама родила Элену и Сэм. Тем временем здание старело. Плинтус на лестнице отходил, персиковая краска на стенах облупилась. Плитка в душевой треснула, так что вода просачивалась под нее, приводя к гниению и портя то немногое, что им оставила бабушка.

Но, несмотря на ужасное состояние, все равно это была недвижимость на живописном острове Сан-Хуан. К дому прилагались шесть акров заросшей лесом земли в пяти милях от города. Земля – вот что стоит денег. Сейчас она для них бесполезная обуза, но однажды кому-то очень пригодится.

Все детство у сестер была общая спальня – до самых летних каникул перед последним учебным годом Сэм. Элена как раз окончила школу и перебралась спать в гостиную. В восемнадцать она еще не была такой уравновешенной и практичной и куда охотнее болтала с Сэм о том, есть ли у них шансы исполнить свои мечты. Как-то поздно вечером, когда Сэм вышла посидеть с Эленой перед сном, та сдвинула подушку и одеяло, они устроились на диване, и старшая сестра изложила младшей план их дальнейшей жизни.

Мама тогда уже стала брать меньше смен в салоне. Она тяжело дышала и жаловалась, что на грудь что-то давит. Элена заметила, как она устает, как слабеет, и поняла, что маме без них не обойтись. Значит, они останутся, сказала Элена сестре. Будут ухаживать за матерью, как та ухаживала за бабушкой. А потом, когда ухаживать станет не за кем, они получат дом в наследство, продадут его и на эти деньги устроятся в другом месте. Там, где можно жить как хочешь. Меньше пахать, больше веселиться. Дать себе волю быть самой собой.

Той ночью Элена предположила, что матери осталось года два. Ну максимум пять. И надо провести это драгоценное время рядом с ней.

Сэм пересчитала, сколько лет прошло после того разговора, и ее тряхнуло так, будто волна ударила в бок. Ей уже двадцать восемь, Элене почти тридцать. А мама до сих пор жива, и дочери ей нужнее прежнего.

Иногда Сэм казалось, что тот момент, когда они подростками сидели на диване в гостиной за занавеской, которую Элена прибила к потолку, чтобы хоть как-то отгородить свое спальное место, – вот тогда и был их лучший шанс уехать. Такие мысли приходили ей в голову, когда пассажиры не оставляли чаевых, когда море было неспокойным или паром задерживался. Но потом, подумав еще, она осознавала, что Элена тогда была права. Без мамы они бы уехать не смогли – кто за ней будет ухаживать, как она справится без дочерей? А мама уезжать не хотела, особенно когда разболелась. Если не считать визитов к врачу, она в основном проводила время в постели с максимально доступным удобством, в собственном доме, где вырастила дочерей. И что, они увезли бы ее отсюда, убедили продать дом и землю и начать все сначала неведомо где? Ничего бы не вышло. Невозможно.

Дурацкие фантазии, в общем. Элена все четко разложила по полочкам. Единственная надежда – это наследство. Пятьсот тысяч долларов, так она прикинула той ночью в гостиной. У них под ногами земли на полмиллиона. Когда-нибудь недвижимость перейдет к ним, и тогда наконец наступит то будущее для их семьи, о котором наверняка мечтала бабушка. Придет конец работе в обслуге, жизни, построенной вокруг графика смен, вечным мучениям. Они последний раз переплывут через канал.

А до тех пор Сэм работала на паромных круизах, варила кофе незнакомцам и заполняла опросы о своем возрасте, этническом происхождении и любимых телепередачах. Проводила часы, глядя, как опускают якоря. Получала, обналичивала и тратила зарплату.

И ждала, когда изменится ее жизнь. Причем ждала уже очень долго.

По вечерам торговые точки на пароме закрывались в полдевятого. Сэм заперла свой киоск и вышла на пассажирскую палубу, чтобы хоть на обратном пути во Фрайди-Харбор не упустить шанс подышать свежим воздухом. Проплывающие мимо острова казались массой мягкой темной листвы. До заката еще оставалось полчаса, но небо уже темнело. Народу на палубе было немного – просто горстка туристов, уставших после длинного дня на приливных заводях.

Дальше по палубе светился оранжевый огонек – сигарета у кого-то во рту. Сэм полагалось принять меры (курить на паромах штата Вашингтон запрещалось), но она просто стояла и вдыхала запах табака. Хоть так порадоваться. Слабый вкусный дымок чужого выдоха. Раньше Сэм курила, но бросила, потому что цены на сигареты в штате все росли и росли – десять долларов за пачку она не могла себе позволить. Поначалу она несколько раз просила сигареты у пассажиров, но кто-то нажаловался начальству. Теперь Сэм оставалось одно: стоять спиной к мокрой белой стене парома, вдыхать табачный дым и смотреть на воду.

И тут на поверхность воды что-то всплыло. Нет, не что-то: кто-то. Живое, движущееся существо. На палубе закричали.

– Мы такое сегодня вечером видели с парома, ты просто не представляешь, – сказала она Элене. Сестра стояла у раковины и мыла накопившуюся за день посуду. Было уже поздно, смена у Элены закончилась много часов назад, но она всегда дожидалась младшую сестру. Элена принесла из гольф-клуба остатки чили кон карне, и сейчас у Сэм в тарелке было это самое чили, приправленное тертым сыром и зеленым луком. Мама спала у себя. – Попробуй отгадать!

Лес у дома был темный и тихий. Он весь зарос черным боярышником и дугласовой пихтой. С краю кухонного окна виднелся желтый свет: на участке ближайших соседей, Ларсенов, стояли прожектора, изысканно подсвечивающие их ландшафтный дизайн. Ларсены всегда чрезмерно вежливо здоровались, когда встречали сестер в городе. Дэнни, их младший сын, в последний школьный год пригласил Элену пойти с ним на бал выпускников, но его мать не допустила такого безобразия.

– Покойника, – предположила Элена.

– О господи. – Сэм положила вилку. – Разве я стала бы шутить и загадывать загадки, если б мы на труп наткнулись?

– Не знаю. Ты иногда заводишься по очень странным поводам. – Элена отодвинула мокрым запястьем пряди волос со щеки. – Ну, кита.

– Китов мы все время видим. Угадывай дальше.

– Морского льва.

Сэм закатила глаза. Она сидела у сестры за спиной, Элена не могла ее видеть, но что-то явно почувствовала – наверное, движение, – так что продолжила отгадывать:

– Русалку.

– Ты так никогда не отгадаешь. Медведя!

– Не может быть.

– Огромного медведя! Он плыл по каналу.

Сэм видела его собственными глазами – мокрую шерсть на выступающей из воды громаде спины, линию шеи, вытянутый нос и маленькие круглые уши. На фоне серебристой воды и тускнеющей голубизны неба зверь казался темным пятном, но последние лучи солнца высветили его, позволив отчетливо разглядеть всю пугающую невероятность этой картины. Туристы восторженно перекрикивались, издавая восклицания по-английски, по-испански, по-китайски. Один пассажир что-то бросил в воду в направлении медведя, другой его отругал. Паром с пыхтением двинулся дальше, но несколько долгих странных минут корабль и зверь плыли рядом, вместе двигались вперед, покидая материк и уходя в ночь. Капитан даже объявил про медведя по громкой связи, чтобы пассажиры, сидящие внутри, могли выйти посмотреть сами, увидеть поднятую голову зверя, мокрые плечи, расходящиеся от тела мелкие волны. Медведь упрямо работал лапами, не поворачиваясь в их сторону.