Элена вытирала тарелки и складывала их в шкафчик.

– А где именно плыл? До нас он может добраться?

– Между Шоу и Лопес. – Вопрос Сэм удивил. – А что, ты боишься?

– Это медведей-то?

– Страшных медведей?

– А ты будто не боишься.

– Ну уж нет. – Чего боялась Сэм? Боялась так и засохнуть тут, мечтая о возможностях, которых ей не видать, и вся скукоживаясь изнутри оттого, что будет становиться все беднее, что жизнь станет давить на нее еще сильнее и все дальше отодвигать ее от остального мира. По сравнению с этими страхами быть съеденной медведем, пожалуй, даже приятно.

Элена повернулась обратно к раковине.

– Ты храбрая девочка.

– А как у тебя день прошел?

– Неплохо. Без диких зверей. Если не считать Берта Гринвуда, который явился в полдень уже пьяным.

– Ну, тут, наверное, ничего необычного.

– Но он скорее на кита похож, чем на медведя, – сказала Элена. Руки у нее были под струей воды, голова склонена, шея вытянута так, что у основания выступили позвонки.

– Давай я кастрюли помою, – предложила Сэм.

Элена покачала головой:

– Да не надо. Лучше рассказывай.

Сэм не знала, что еще рассказать. Кроме нескольких памятных минут на воде, когда она смотрела на плывущего медведя, за день ничего нового не произошло. В остальном сплошная рутина: равнодушные пассажиры, жидкий кофе, стопки бумажных стаканчиков, покачивающиеся, когда паром набирал скорость. Разве что…

– Бен предложил мне пойти с ним в поход. С палатками.

Элена оглянулась через плечо. Под глазами у нее были темные круги, но в этот момент все равно казалось, что она сияет радостью. Будто услышала что-то веселое.

– В поход?

Господи, позорище какое.

– На остров Оркас, в четверг.

– А куда, в парк Моран?

– В… не знаю, я не спросила.

Элена еле заметно усмехнулась и снова повернулась к раковине.

– Сходи обязательно.

– Фу, не буду, – отозвалась Сэм.

– Почему фу?

– Не собираюсь я ночевать с ним. Лежать в палатке, смотреть на звезды или что он там придумал.

– Почему бы и нет. – Сестра стояла к ней спиной, но Сэм слышала смех в ее голосе, чувствовала улыбку. – Ты ему нравишься. Это так мило. Он хочет, чтобы вы с ним уютно устроились рядышком в спальниках и жарили на костре маршмеллоу.

– Не смейся надо мной.

Элена снова повернулась. На лице у нее читалась абсолютная искренность.

– Я и не смеюсь. – Пятна под глазами стали пурпурными. Сэм промолчала, но сестру она простила немедленно и от всей души, и Элена это знала. – Я бы не стала над тобой смеяться, – сказала она и вернулась к посуде.

– Ну, в общем, я отказалась, – продолжила Сэм. – Дурацкая идея. Наверняка одному из нас в пятницу придется работать.

– И что, разве нельзя добраться паромом на Оркас?

Сэм не знала, можно ли им с Беном начинать рабочую смену из другого порта, но сказала:

– Нет, нельзя. И вообще, я тебе тут нужна ночью.

– Да я справлюсь. – Элена оттирала дно кастрюли, вся скособочившись от напряжения. – Ты все равно к маме не встаешь.

– Встаю.

Мыльная вода выплеснулась в раковину. Элена снова включила кран, ополоснула кастрюлю и поставила на полку.

Вот она, любовь: сидеть поздно вечером на кухне вдвоем. Связь на всю жизнь, когда не нужно объяснять, что ты имеешь в виду, когда можно беситься друг на друга и при этом понимать друг друга настолько, что ссориться вслух уже необязательно.

– Ну надо же, – Сэм изумленно покачала головой, хотя сестра на нее не смотрела. – Ты еще и за кемпинг теперь. До чего бессмысленная трата времени.

Элена ополаскивала пустую раковину.

– Ну да, ну да, твое драгоценное время.

– Мне не нужны свидания с Беном, забыла, что ли? Мы не собираемся здесь заводить романы или что-то в таком духе. – Сэм повторяла правила, сформулированные самой Эленой, когда они пошли в старшую школу и начались проблемы с маминым бойфрендом. Этот тип решил, что он у них в доме главный. Хотел всеми командовать. Тогда случился самый трудный период в их жизни – пусть сейчас их страшно выматывала бесконечная череда каждодневных обязанностей, но по сравнению с наказаниями от чужого типа, с его вечным криком и побоями это была ерунда. Пережив его царствование, сестры поняли, что могут рассчитывать только друг на друга.

Элена выключила воду.

– Да я просто хотела сказать, что немножко посмотреть на звезды – это прикольно.

Из дальней спальни послышался кашель. Слышимость в доме была отличная: тонкие стены, паршивая звукоизоляция. Элена взяла посудное полотенце.

– Я схожу, – вызвалась Сэм. Она убрала чили в холодильник и достала из шкафчика чистый стакан. Чтобы налить в него воды из-под крана, пришлось встать рядом с сестрой. Сэм положила руку на спину Элене. И это прикосновение, и стакан воды представляли собой попытку извиниться. Элена права: Сэм слишком пренебрегает ночными обязанностями. Надо исправляться. Вот, встала и занялась делом. Длинная лопаточная кость сестры у нее под пальцами казалась плоской, как тарелка. Вода начала переливаться через край стакана, и Сэм выключила кран.

Разница в возрасте между сестрами составляла тринадцать месяцев. Они росли здесь, в доме, пахнущем плесенью, где в шкафчиках всегда была какая-то еда, но за коммунальные услуги платили с большим опозданием. Мать о них заботилась скупо, но заботилась. Их биологические отцы исчезли так давно, что Сэм их не помнила, и Элена, по ее словам, тоже. Наверное, их знала мать, но никогда не рассказывала дочерям. В детстве девочки пытались ее расспрашивать, но в ответ она всегда переводила разговор на другое. Когда она красила им ногти, сестры ловили эти моменты тишины, пока мать почти благоговейно склоняла голову, и спрашивали: кто были их отцы? где мама с ними познакомилась? куда они делись? А она поднимала их руки и говорила: «Смотрите, какой красивый цвет вы выбрали». Льдисто-голубой лак с белыми искрами для Элены; глубокий ярко-красный для Сэм.

В детстве сестры придумывали себе отцов, заслуживающих тайны. Героев. Принцев. Шпионов под прикрытием. Но в конце концов они осознали (а когда к ним въехал бойфренд матери, это послужило дополнительным доказательством), что молчат обычно не о чудесных романтических приключениях, а о банальных подлецах. Когда сестрам было четырнадцать и пятнадцать, мама велела им не жаловаться на то, что творится дома. Он просто устал, потому и сорвался. Надо проявлять понимание. Когда Элена в десятом классе все же рассказала учительнице естествознания, что происходит у них в семье, и к ним домой явилась служба опеки, мать была потрясена и не нашлась с ответом. Ее ошеломило, что дочери кому-то пожаловались. Социальные работники написали отчет и исчезли, а учительница Элены больше ничего не предприняла, только хмурилась, встречая девочек в школьных коридорах. Как только тот тип уехал, никому больше особо не хотелось его вспоминать. Сэм и Элена поняли: кто бы ни были их отцы, говорить о них не стоит.

С тех пор мать ни с кем всерьез не встречалась. В детстве сестры думали, что когда-нибудь выйдут замуж – может, даже за двух братьев, мечтали они, – и переедут из маминого дома, но вышло по-другому. Через пару лет мама заболела, и девочки стали рассказывать друг другу уже другие истории. Они придумывали город, где не будут знакомы с соседями. Собственный садик и два куста роз, белых и красных, за которыми у них найдется время ухаживать.

Мечты помогали справиться с жизнью. Так было всегда, с самого детства, когда сестры искали ответы на вопросы, на которые не хотел отвечать никто из знакомых им взрослых. Мечты позволяли осмыслить то, что невозможно было понять в обычной жизни. В подростковом возрасте, когда дома стало невыносимо, сестры уходили в лес, лежали на прохладной земле между канадскими елями и воображали, что оказались где-то в другом месте. Над ними трепетали иголки хвойных деревьев, по небу неслись метеоры. Луна в полнолуние казалась отверстием во тьме, открытой дверью в другой мир.