Наверху масляные фонари, которые раньше коптили и воняли на весь зал, теперь заменены электрическим светом, резкий блеск ламп смягчён абажурами из слоновой ткани. А от балки к балке протянуты гирлянды, мерцающие в сводчатых тенях потолка.

В воздухе пахнет жареным мясом, засахаренными орехами и сладким табаком.

На каменном очаге прямо у входа потрескивает огонь, а рядом на приподнятом помосте играет ансамбль из трёх человек.

Я делаю глубокий вдох и сразу же чувствую…странное.

Крокодил прокладывает себе путь через таверну, и несколько посетителей окликают его приветствиями.

Меня покачивает на ногах, в голове гудит, в животе легко.

— Капитан.

Здесь тепло и уютно, и я улыбаюсь? Кажется, я улыбаюсь. У меня редко бывает повод улыбаться, разве что⁠…

— Капитан.

Я моргаю, когда Крокодил щёлкает пальцами у меня перед лицом.

— Почему мне так…хорошо? Мне хорошо? — я хихикаю.

— Пойдём, — он обхватывает меня рукой за плечи и притягивает в тёплые объятия. От него пахнет дикими ночами и лунным светом.

— Ты вкусно пахнешь, — говорю я ему. — Всё вкусно.

— Возможно, это было ошибкой, — он ведёт меня вглубь, к полукруглой кабинке в тускло освещённом углу, и толкает меня на сиденье. — Сядь.

— Кровавый ад, мне офигенно, — смеюсь я и подвигаюсь по лавке

К нашему столу подходит официантка в мерцающем золотом платье и с бабочками в волосах. Её глаза неестественного аметистового оттенка, и она хлопает ресницами Крокодилу.

— Ты где пропадал? — спрашивает она.

— О, Брайар, — воркует он. — Я же не могу быть везде и всегда.

— В прошлый раз ты ушёл из моей постели ещё до полуночи. Ты обещал.

— Ушёл из её постели? — я наклоняюсь к Крокодилу и смеюсь. — Похоже на него, — говорю я ей.

Она кивает мне, но обращается к нему:

— Так это твоя десятина?

— Абсолютно нет, — голос Крокодила меняется, в нём звучит предупреждение.

— Он уже пьян, — бабочки в её волосах приподнимаются с мягким взмахом крыльев. — Не можешь удержать его веселье?

— Видимо, он до него изголодался, — говорит Крокодил и толкает меня локтем. — Мне нужно, чтобы ты пришёл в себя.

— Я веду себя прилично, — говорю я и улыбаюсь. — Правило номер один.

Он закатывает глаза. Ёбушки, у него, блядь, самый лучший закат глаз. Такой сексуальный, такой закатывательный.⁵

Крокодил достаёт несколько тонких золотых слитков и кладёт их на стол. На верхнем ребре штамп на языке, который я сразу узнаю как язык фейри.

— Моя десятина, — говорит он. — Дай ему хлеба и эля. И побыстрее, Брайар.

Девушка с бабочками сгребает слитки и затем упархивает.

— Капитан, — говорит он.

— Крокодил, — говорю я. — Тварь. Тварюшка. Мужчинка-тваринка.

Он стонет, а потом его взгляд уходит в сторону, следя за движением людей в зале. Для меня они все размыты. Есть только он и резкая линия его чёрного пиджака, то, как он облегает плечи, жёсткий воротник, поднимающийся вдоль линии челюсти. То, как эта челюсть сжимается, пока он наблюдает за таверной.

То, как он похож на ощущение тёмной луны: как тайна, как загадка, как секрет.

Брайар возвращается, зацепив одной рукой за ручки две кружки эля. В другой у неё тарелка с поджаренным, намазанным маслом хлебом. Она ставит всё перед нами.

— Ещё что-нибудь? Вина, может быть?

— Да, — говорю я.

— Нет, — говорит Крокодил и бросает на меня укоризненный взгляд.

— Хорошо. Я умираю с голоду. Это выглядит божественно. Спаси… — Крокодил накрывает мне рот ладонью.

— Правило номер три, помнишь? — его глаза вонзаются в мои. Теперь он серьёзен и встревожен. Между тёмными бровями у него залёг маленький излом. Тяжесть, от которой мне хочется его избавить.

Три правила. Да. Следуй правилам.

Я киваю, и он убирает руку.

— На этом всё, Брайар, — говорит он девушке с бабочками, и она исчезает.

Ансамбль меняет мелодию, и энергия в таверне сдвигается.

— Ешь, — Крокодил подвигает хлеб ко мне.

Я не привык, чтобы мной командовали, но, когда это делает Крокодил… я должен бы ненавидеть это, но не ненавижу.

Я откусываю. Масло густое, с чесноком и розмарином. Хлеб на вкус как будто его испекли сегодня. Корочка хрустящая, внутри мягкий.

Пока я ем и запиваю всё элем, Крокодил снова сканирует зал и молчит. Он даже свои чёртовы орешки не ест.

Когда хлеб заканчивается, ко мне возвращается здравый смысл, и первая рациональная мысль, которая приходит в голову, — это стыд, а потом злость.

— Ты меня накачал? — спрашиваю я его.

— Это магия, — его взгляд по-прежнему на зале.

— Что?

Он наконец смотрит на меня. Прядь волос падает ему на лоб. Мне хочется убрать её назад. Мне так хочется его коснуться, что больно.

— Год назад несколько фейри из Веселенда купили «Триппинг Уэлл». Теперь это место пропитано магией фейри. Большинство людей просто чувствуют себя спокойнее, как только заходят внутрь. Это заставляет их пить, тратить монеты. Но другие люди, те, у кого, возможно, накопилась нерастраченная энергия и эмоции, проваливаются куда глубже.

— О чём ты говоришь? — смотрю я на него исподлобья.

— Я говорю о том, что тебе нужно немного расслабиться, иначе к концу ночи ты будешь лизать сапог одному из владельцев-фейри. Или хуже, — добавляет он.

— Ты мог бы меня предупредить.

— Я предупредил, — он откидывается на спинку кабинки и разводит руки. — Ты просто решил меня игнорировать.

— Думаю, ты имеешь в виду, что я решил тебе не доверять.

— Не повторяй эту ошибку.

Я остро ощущаю его руку за моей спиной, близость его исписанной кожи, то, как он занимает пространство, которое не должно быть его, но которым он всё равно каким-то образом владеет.

Он мог бы позволить мне попасться на магию фейри. Но не позволил.

Почему?

Я смотрю на него. Он сдвинул левую руку, пальцы сомкнуты вокруг кружки эля, но он к ней не прикасался. В его теле есть напряжение, несмотря на ленивую, расслабленную позу, с которой он развалился в кабинке.

Когда мы только вошли, я чувствовал лишь запах еды и магии, но теперь, когда мы одни здесь, в глубине зала, я чувствую только его.

Специи, мускус, тьма и срочность.

Меня им переполняет.

Это снова магия? Он знал, что так будет? Это его способ отомстить мне за то, что я бросил его на Неверленде?

— Что будет, если ты выпьешь вино? — спрашиваю я.

Его взгляд режет меня. В глазах вспыхивает разврат, и тут же гаснет.

— Ты теряешь сдержанность, — отвечает он.

— Разве не это делает любой алкоголь?

— Ты не пьянеешь, Капитан, — он наклоняется ближе, чтобы прошептать мне на ухо: — Ты просто становишься смелее.

По позвоночнику пробегает дрожь.

Я бороздил моря Семи Островов. Я побывал на пяти из семи островов. Дрался с другими пиратами и убил куда больше.

И всё же иногда я понимаю, что мной в основном движет страх.

Страх того, кто я.

Страх того, кем я не являюсь.

Страх того, что случится, когда я посмотрю на себя в зеркало.

Быть смелым значит быть правдивым,⁶ а я соткан из лжи.

Мне понадобился ещё один ломоть хлеба с маслом и второй бокал эля, прежде чем туманность магии таверны рассеивается. Всё это время Крокодил наблюдает за залом, а меня игнорирует. И это даже к лучшему. Я боюсь того, что могу натворить, если он меня спровоцирует.

И всё же я бесконечно им заворожён и не могу оторвать взгляда.

Теперь он развалился в кабинке, подпершись локтем, одна нога вытянута под столом, другая закинута на лавку.

Когда-то он был всем, чего я боялся и что ненавидел.

Я и сейчас его ненавижу, да. Но больше не боюсь.

Во всяком случае, я больше не боюсь его так же.

Стоп, что я такое говорю? С Крокодилом не бывает полутонов. Мне нужно напоминать себе об этом. Нужно держать ухо востро, когда он рядом.