— Тебе мешает гордость.

— Ничего подобного, — резко, с защитной ноткой говорит капитан.

— Спроси меня, нашёл ли я какие-нибудь зацепки, — говорю я ему.

Его взгляд ещё сильнее сужается, уголки губ опускаются.

— Нашёл? — слова звучат тихо, обжигая надеждой.

— Да.

— Как? Когда? — он подаётся вперёд.

— Я эффективен. И убедителен.

— И ты называешь гордецом меня.

— Я сказал, что тебе мешает гордость. Можно быть гордым и при этом не спотыкаться об неё.

— Давай к делу, тварь.³

Я подаюсь вперёд, словно собираюсь доверить ему секрет. Он тоже склоняется ко мне, будто готов его услышать.

— Я встретил одну девушку вчера вечером, — начинаю я.

Он закатывает глаза и драматично откидывается назад, и я чувствую в воздухе терпкий привкус ревности.

— И когда я был по самые помидоры в её сладкой киске…

Челюсть Крюка напрягается, он скрежещет зубами.

— …она поведала мне одну историю.

Это лишь отчасти правда. Мне просто нравится подначивать его, чтобы посмотреть, как он запляшет.

Правда в том, что я действительно встретил девушку, но информация была получена с помощью изгнанной королевы фейри, которая обладает силой проникать в разум и извлекать ценные сведения.

Никакого траха не было.

— Дай угадаю, — говорит капитан. — Она сказала, что ты лучший любовник в её жизни?

— Ну, это и так понятно.

Он усмехается.

— Я и впрямь трахаюсь как бог. Спроси кого угодно.

— Я бы предпочёл этого не делать.

— Я мог бы тебе показать.

Он ёрзает, переносит вес тела, и стул замечает его волнение, подчёркивая громким скрипом. Его лицо пылает. Думаю, он мне вполне нравится без растительности на лице. Ему негде спрятаться.

— Хватит пытаться увести разговор в сторону, — говорит он. — Венди. Придерживайся Венди.

Я вытягиваю свои длинные ноги, взгляд капитана следует за этим движением, и я ловлю его на том, что он пялится на мою ширинку.

— Девушка сказала мне, что у её подруги была бабушка, которая много лет назад сидела в тюрьме Высокой Башни, и что она делила камеру с женщиной по имени Венди.

Масляная лампа ловит сквозняк, и пламя пускается в пляс, свет мерцает на лице капитана, когда его глаза снова впиваются в мои.

— Венди Дарлинг?

— Да.

Стул снова скрипит.

— Она всё ещё жива?

Я жму плечами.

— Мне нужно встретиться с девушкой… — я достаю карманные часы, и капитан вздрагивает от тиканья, — …через час и десять минут.

— В такой непотребный час?

— Эверленд не спит.

— Где?

Я цокаю языком.

— Ты ясно дал понять, что не хочешь работать вместе, Капитан. В конце концов, ты бросил меня без сознания на Неверленде и уплыл в закат, оставив зверя позади, — я встаю. — Так что мне пора.

— Подожди, — он тоже встаёт и тянется ко мне, ловя за запястье.

Я опускаю взгляд на его кожу на моей. Его кожа гладкая, без отметин, чуть припалённая солнцем. Моя бледная, исписанная чернилами и историей шрамов.

Мы с капитаном противоположности. Он хочет забыть, кто он, а я боюсь, что могу не вспомнить, кем был.

— Прости, — тихо говорит он и хмурится собственному признанию, словно оно удивило его, выскользнуло с губ, словно крошечные предательские слова.

Важно ли мне, искренен ли он? Важно ли мне, будем ли мы искать Венди вместе или порознь? Возможно, будет забавно превратить это в игру.

Но поскольку мне нравится мучить гордых мужчин, я говорю:

— Что ты сказал? Я не расслышал.

— Христос, — он закатывает глаза и отпускает мою руку. — Прости, что оставил тебя без сознания! Прости, что уплыл без тебя. Так достаточно громко?

— Ну, кричать-то необязательно, Капитан.

— Я передумал. Я снова собираюсь тебя убить, — он направляет на меня свой крюк.

Я смеюсь и поворачиваюсь к двери.

— Пойдём, Капитан. Давай выпьем и поедим, пока ждём нашей встречи. Обещаю быть хорошим мальчиком и есть только то, что у меня на тарелке, — я подмигиваю ему через плечо. Его лицо снова розовеет, и, кажется, я ещё никогда не видел ничего настолько, мать его, лакомого.

С рваным выдохом капитан тушит свою масляную лампу и следует за мной к двери.

Прогуливаясь по оживлённым улицам Докового квартала Эверленда в такой поздний час, когда вокруг одни дегенераты, пьяницы и проходимцы, можно было бы подумать, что Крокодил тут будет как свой.

Но каким-то образом он всё равно умудряется выделяться.

Думаю, дело в его спокойном отсутствии страха и настороженности. Будто здесь у него нет ни врага, ни равного.

На следующем углу вспыхивает драка: несколько мужчин толкают друг друга, размахивая кулаками. Четвёртый выставляет нож. Режет. Кто-то кричит. Другой подзуживает их.

Крокодил проходит мимо, едва бросив взгляд, и закидывает орех в раскрытый рот. Я иду в нескольких шагах позади, и пустые скорлупки от его арахиса хрустят под подошвами моих сапог.

— Где эта встреча? — спрашиваю я его.

— В «Триппинг Уэлл»⁴, — отвечает он, стряхивая крошки с ладони и прикуривая сигарету. Слева от нас один из дерущихся вонзает другому нож в живот. Я отшатываюсь, когда кровь заливает булыжники. Крокодил проходит прямо по ней, оставляя за собой цепочку кровавых следов.

Вдалеке в ночи свистит свисток Страждозора.

Эверленд превратился на окраинах в место беспорядка и хаоса, где монархия может закрывать глаза.

И кто вообще управляет этой страной? Докмейстер упоминала королеву, но Эверленд никогда не был королевством, мыслящим прогрессивно. Здесь женщины обычно не правят.

Мы сворачиваем налево на следующем перекрёстке, и впереди, через квартал, над дверью на железном крюке раскачивается печатная вывеска «Триппинг Уэлл».

Много лет назад, до того как Рок отнял у меня руку, я время от времени наведывался в Эверленд, чтобы заключать сделки с торговцами. Пиратство было на пике, и компании теряли грузы день за днём. В их интересах было отправлять товары с таким капером, как я, тем, кто мог доставить всё в целости, не потому что он был головорезом, а потому что тайно контролировал судоходные линии и пиратов, которые их грабили.

Возможно, это было не лучшим тоном, но я знал, как устроены торговцы: они делали состояния за счёт своих рабочих. Никто не был нравственно безупречен, включая меня самого.

«Триппинг Уэлл» стоит на границе Купеческого квартала и находится всего в десяти минутах ходьбы от Министерства купцов. Поэтому это было популярное место встреч. Я бывал в этой таверне много раз. Мне бы и в голову не пришло искать здесь сведения о заключённой.

Крокодил затягивается сигаретой и выпускает дым. Тот стелется у него над плечом, и, когда мы подходим к толстой деревянной двери таверны, он бросает сигарету и давит тлеющие угольки каблуком и смотрит на меня.

— Прежде чем мы зайдём, есть несколько правил этого места, которым ты обязан следовать.

— И с каких это пор ты соблюдаешь правила? — хмурюсь я.

— Первое: веди себя прилично.

— Кровавый ад, мать твою, како…⁠

— Второе: не пей вино. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему?

— И третье: никогда не говори «спасибо».

— О, да брось. Вежливость — хороший тон.

— Капитан, — он склоняет голову и отчитывает меня взглядом, будто я еда, которая слишком громко проблеяла.

Жар щетинится у меня по груди.

— Клянусь всеми грёбаными богами, я сейчас⁠…

Он подмигивает мне, шлёпает меня по заднице и входит внутрь.

Я правда его убью. В этот раз по-настоящему. Сильнее, чем во все остальные разы до этого.

«Триппинг Уэлл» тоже не такой, каким я его помню. Шаткую деревянную мебель заменили прочным винтерлендским дубом, сиденья обтянуты насыщенной изумрудной кожей и прибиты вручную коваными бронзовыми гвоздями, а огранённые шляпки сверкают, как гранёные бриллианты.