Кажется, я просидел на этом ёбаном стуле уже несколько часов, но мне не узнать наверняка. Я выбросил часы в окно, как только приехал сюда. Знаю лишь, что за пределами моей комнаты темно, а веселье в таверне поутихло.

Минуты, часы, а Крокодила всё нет.

Я немного меряю комнату шагами, пытаясь собрать воедино свою стратегию и прикинуть его.

А что, если он уже нашёл Венди и пошёл к ней? Что, если арахисовая скорлупа была всего лишь уловкой, чтобы удержать меня на месте?

Я наливаю себе выпить, потому что от бесконечного хождения начинает ломить спину.

Со стаканом в руке я снова сажусь и делаю долгий глоток. Алкоголь помогает прогнать холод в животе, но с тугим, спутанным клубком нервов не делает ничего.

Я измотан, веки тяжелеют. Но я просижу всю ночь, если придётся.

Допиваю стакан, ставлю его на пол рядом с собой и снова достаю пушку.

Мне спокойнее, когда спусковой крючок под рукой.

Глаза сами собой соскальзывают в темноту, и через секунду я вздрагиваю, просыпаясь.

— Не расслабляйся, — бормочу я себе, словно звук собственного голоса способен разорвать напряжение, грозящее сомкнуться вокруг.

Сколько ещё до рассвета? Четыре часа? Шесть?

Кровавый ад, если бы только я так яростно не ненавидел эти проклятые часы.

Я моргаю снова, а усталость пытается утянуть меня в сон.

Я выдержу. Я должен выдержать.

Но я наивен, если верю в это.

Пробраться в комнату капитана не составляет никакого труда.

Миллс, хозяйка постоялого двора, была более чем рада выдать мне запасной ключ, когда я сказал ей, что хочу сделать сюрприз своему самому лучшему другу капитану Джеймсу Крюку.

— Он выглядел так, будто ему это нужно, — сказала Миллс. — Друг, я имею в виду.

— О, вы даже не представляете, — ответил я.

Когда толкаю дверь и захожу, я нахожу его крепко спящим на шатком стуле, пистолет безвольно свисает в его руке. Даже ведьминого часа ещё нет. Ночь ещё молода.

Оставив дверь открытой, я подхожу к нему и наклоняюсь. Между нами всего четверть метра.

Я делаю вдох и ловлю запах пирата. Ром, специи и старые сигары.

Его рот чуть приоткрыт, ровное дыхание сна ускользает с губ.

Он побрился за те дни, что прошли с тех пор, как он меня оставил.

Почему?

Он выглядит моложе на добрую половину. Меньше лихой пират, больше сын купца, притворяющийся кем-то другим.

Возможно, он пытается от меня спрятаться, словно такая тварь, как я, не узнает его в темноте.

В груди странное напряжение, нарастающий глухой стук сердца.

Пока плыл сюда, я продумывал все способы заставить капитана Крюка кричать. Но теперь, когда я стою перед ним, крик уже не кажется таким уж удовлетворяющим, как стон.²

Возможно, сперва я с ним поиграю. Возможно, мне это понравится.

Тихо я вытаскиваю второй стул от столика у окна и сажусь, сутулясь.

Капитан не шевелится.

Масляная лампа всё ещё светится на прикроватной тумбочке и наполняет комнату тяжёлым, мерцающим светом.

Я достаю горсть арахиса, раскалываю один орешек и жду.

Он приходит в себя в половине первого ночи.

Его ресницы трепещут по щекам, затем он выпрямляется, вытягивает ноги, потом вспоминает, что должен быть настороже из-за очень страшных чудовищ, и резко вскакивает.

Когда он замечает меня через комнату, срабатывают инстинкты: он поднимает пистолет и нажимает на спуск.

Пуля врезается в стену чуть выше моего плеча, штукатурка крошится, с тихим звяканьем осыпаясь на пол.

— Промазал, Капитан, — говорю я и бросаю скорлупку от арахиса. — Я тоже по тебе скучал.

Крюк в мгновение ока оказывается на ногах, и поскольку он слегка пьян и дезориентирован, я без труда уворачиваюсь и выскальзываю с его пути.

Я и быстрее тоже. Быть древним сверхъестественным монстром всё-таки имеет свои преимущества.

Он разворачивается, глаза широко распахнуты.

— Ты, — говорит он.

— Я, — отвечаю я и закидываю в рот арахис, разговаривая с набитым ртом. — А ты ждал кого-то другого? Не заставляй меня ревновать, Капитан.

Он снова бросается на меня, и я позволяю ему загнать меня в загон в пределах размаха его рук.

Капитан оттесняет нас назад, и я врезаюсь в противоположную стену с нарочитым «уф», а он прижимается ко мне.

— Я тебя убью, — дыхание его горячее, глаза распахнуты и налиты кровью.

— Ты всё время это повторяешь, — тихо смеюсь я.

— Перестань, блядь, улыбаться!

— Может, тебе стоит улыбаться чаще, Капитан, — я скалю ему зубы. — Возможно, я дам тебе повод для улыбки.

Он фыркает и подносит остриё своего крюка к моему горлу. Оно впивается в плоть, прокалывает кожу, и когда на поверхность выходит первая горячая капля крови, у меня встаёт.

В ушах гремит собственное сердце, живот качает, как на качелях, и мне это, блядь, нравится.

Убьёт ли он меня?

Смерть, возможно, сестра приключения. Сердце наверняка бьётся также неистово.

— Давай, — поддразниваю я. — Пролей мою кровь и посмотри, что будет.

Что будет? Я не знаю. Но мне хочется это выяснить.

— Ты мне солгал, — выплёвывает он.

Он о Венди Дарлинг.

— Ты меня бросил, — парирую я.

— Я должен был убить тебя, пока ты лежал в отключке.

Я цокаю.

— И что бы сказал на это твой отец? Убить человека, пока он лежит без сознания под твоей крышей? Дурной тон, Капитан.

Он стискивает зубы и наваливается на меня всем весом, вдавливая крюк глубже мне в горло. Но теперь, когда он ближе, невозможно не заметить выпуклость у меня между бёдер.

Я снова улыбаюсь.

С его лица сходит весь цвет.

Напряжение уходит из его тела, и он отшатывается.

Вот оно как.

Не уверен, разочарован я или доволен тем, что нашёл больное место. Я просто разведывал почву и пошёл по первому, самому очевидному.

У капитана явно проблемы с папочкой, которые пора бы разобрать.

У меня тоже, если честно. Я просто лучше игнорирую свои. Мы с Вейном. Мы росли как элита Даркленда, вскормленные ложью. Мы можем быть ненасытными зверями, но кое-что проглотить не могли.

— Заткнись, — вяло говорит капитан.

— И какой в этом смысл?

Он обмякает на стуле, всё ещё слегка дезориентированный, может быть, немного сломленный.

Непокой в груди… это и есть то, что должно ощущаться как вина?

— Капитан, — говорю я.

Он моргает, поднимая на меня взгляд. Его тёмно-каштановые волосы взъерошены, чуть сухие и волнистые от солёного морского воздуха. Крюк усталый, измученный, и да, думаю, это может быть вина. Кажется, я никогда в жизни не испытывал ни мгновения вины, кроме того раза, когда умерла моя сестра.

Я подхожу к столу, наливаю рому и протягиваю ему.

— Пей.

В его взгляде появляется настороженный блеск, пока он оценивает стакан, затем проверяет бутылку позади себя.

— Могу заверить тебя, Капитан: если бы я хотел твоей смерти, я бы просто съел тебя. Каждый вкусный маленький кусочек.

Он фыркает, принимает подношение и опрокидывает ром. Морщится от жжения, затем тыльной стороной костяшек проводит по рту, вытирая лишние капли.

Какие красивые, влажные губы.

Где-то внизу живота пульсирует, и мне бы хотелось принять это за что-то иное, а не за желание.

Сейчас не время трахаться, и всё же…

— Что ты здесь делаешь? — наконец спрашивает он.

— Очень глупый вопрос, когда ты явно знаешь ответ.

Стакан в его руке кренится, и я забираю его у него.

— Её здесь нет, — говорит он. — Я уже днями ищу любую зацепку, и никто о ней не слышал.

— Возможно, ты ищешь не там и задаёшь не те вопросы.

Он хмурится, сердито глядя на меня снизу вверх.

— Я умею задавать грёбаные вопросы.

Я подтаскиваю стул в центр комнаты и разворачиваю, чтобы сесть задом наперёд и положить руки на спинку.