— Прости, — сказал он.

Я почувствовала, как его плечи дрожат. Сначала подумала — остаточные явления оргазма. Но нет. Он плакал.

— Прости, — повторил он, уткнувшись лицом мне в грудь.

Ах, да. Раскаяние после секса. Не так часто, как самодовольство, но бывает. Вина за измену, за потраченные деньги, за сам факт связи с такой, как я. Джон был не первым.

Не дотянуться до ножа. Придется играть в сочувствие. Я обняла его.

— Что случилось?

— Не должен был этого делать. Ты не должна была…

Его слова, как лезвие, вскрыли старую, гноящуюся рану. Нежеланные воспоминания хлынули наружу.

ДО

Монстр сидел на краю кровати, обернув талию полотенцем. Ухмылка растягивала его губы, пока он смотрел на девушку. Она стояла посреди комнаты в новой «одежде»: в обтягивающей черной юбке, едва прикрывающей ягодицы, и в топе, который заканчивался чуть выше пупка, обнажая плоский, еще детский живот. Волосы собраны в тугой хвост. Без макияжа. «Макияж — не для маленьких девочек», — сказал монстр. И она послушалась.

— Тебе нравится твоя новая одежда? — его голос был низким, хриплым, похожим на рык.

Девушка смотрела прямо перед собой и кивнула. Даже если бы ненавидела это, она бы не сказала. Она научилась различать оттенки его звериных звуков: низкое рычание было лучше, чем рев. А рев — лучше, чем укус.

— Повернись, — скомандовал он.

Она развернулась на каблуках, которые он заставил ее надеть. Теперь она стояла к нему спиной, лицом к стене, не видя, как он жадно облизывает губы, как его взгляд ползет по изгибам ее тела, которое уже не было телом ребенка, но еще не стало телом женщины.

— Чертовски сексуально, — прошипел он.

Она молчала.

— Наклонись. Коснись пола.

Ее молодое тело было гибким. Она без труда наклонилась, коснувшись ладонями линолеума. Поза была унизительной, выставляющей напоказ.

— Не двигайся.

Она замерла, задрав кверху юбку и обнажив белые хлопковые трусики — последний рубеж стыдливой детскости. Она зажмурилась, услышав, как полотенце шлепнулось на пол, и знакомый, противный звук его ладони, скользящей по возбужденной плоти. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Еще несколько движений, и он встал. Шаги приблизились. Он опустился на колени прямо позади нее, прижался лицом к ее ягодицам и с шумом вдохнул, как нюхач, оценивающий товар.

— Чертовски сексуально, — повторил он хрипло, и рычание в его голосе стало гуще.

Она невольно, на сантиметр, отодвинулась. Рычание мгновенно переросло в рев.

— Не двигайся, тварь!

Он рванул ее к себе, вдавив лицо в ткань трусиков, снова шумно втягивая воздух. Одна его рука осталась на ее талии, сжимая ее, другая опустилась вниз, к себе. Поглаживания возобновились.

— Не шевелись, блядь, — прошипел он, и другая рука отпустила ее талию, чтобы поиграть с его мошонкой.

И в этот момент, в этот крошечный промежуток между его хваткой и его похотливым самолюбованием, в девушке что-то сорвалось. Инстинкт выживания, загнанный в самый дальний угол, вырвался наружу с такой силой, что мысли не было. Только действие.

Она резко выпрямилась, вырвалась из-под его ослабевшей хватки и рванула к выходу. Входная дверь была в конце короткого коридора. Всего несколько шагов.

— Куда, блядь, собралась?! — его рев оглушительно прокатился по маленькой квартире, сотрясая стены.

Она уже дотянулась до ручки, дернула ее. Щель света, запах лестничной клетки, свобода…

Но он был быстрее. Он навалился на дверь всем телом, захлопнув ее с таким грохотом, что звенело в ушах. Его рука впилась в ее волосы, вырвав несколько прядей с корнем, резко развернула и пришвырнула спиной к той самой двери, которая только что была спасением.

— Ты не должна была этого делать! — он орал ей в лицо, и брызги слюны летели на ее щеки. — НЕ ДОЛЖНА БЫЛА!

— Прости! — взвизгнула она, больше от боли в коже головы, чем от раскаяния.

— Куда бы ты пошла?! А? Что бы ты сделала?! — он тряс ее за плечи, стуча ее затылком о дерево.

Девушка захлебнулась рыданиями: — Я хочу домой!

— Это ТВОЙ дом теперь! — проревел он, и его лицо исказилось от злорадства и бешенства. — Твоя мать умерла. Умерла из-за того, что ты сделала со мной! Ты ее убила! Понимаешь?! Ты ее убила! Это теперь твой дом!

Он отпустил ее волосы, и она рухнула на пол, свернувшись калачиком, мелко дрожа. Ее плач, тихий и безнадежный, заполнил пространство. Монстр стоял над ней, тяжело дыша. Потом наклонился, схватил ее за подбородок и грубо притянул к себе, сунув свой вонючий, еще влажный от ее трусиков член ей в рот.

— Зарабатывай себе на жизнь, шлюха… — прохрипел он. — Зарабатывай.

Ей ничего не оставалось, как покорно открыть рот и принять эту пытку, эту плату за неудачный побег. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с отвратительной горечью во рту.

И этот момент, этот акт абсолютного унижения, был почти испорчен — резким, настойчивым стуком в дверь. В ту самую дверь, к которой она была прижата спиной. Стук отдавался прямо в ее позвоночник. Тук. Тук. Тук.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

15 лет спустя

Чувство вины

Джон ударил кулаком по деревянному полу — глухо, отчаянно. Звук эхом разнесся по кухне.

— Нам не следовало этого делать!

Я не стала его поправлять. Не в этом дело. Я имела на это полное право. Это моя работа. Ему не следовало этого делать. Это он был неправ. Не я.

— Мне так жаль, — простонал он, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Тебе жаль? — спросила я, пытаясь понять: он извиняется передо мной или просто констатирует факт?

Я попыталась посмотреть ему в лицо, но он прижал меня крепче, словно боялся встретиться взглядом. И это была проблема: пока он держит меня так близко, я не могу дотянуться до ножа на столешнице. Но что значит еще несколько минут притворства? Я и так слишком долго играла в милую.

— Нам не стоило, — повторил он.

— Из-за твоей девушки? — уточнила я.

Он замялся, потом кивнул.

— Да.

— Значит, чувствуешь себя виноватым?

— Да.

— Что ж, как ты и говорил, это хорошо. Значит, ты ее любишь.

Он промолчал.

— Это была твоя логика, — продолжила я. — Если после встречи с такой, как я, тебе стыдно — значит, любишь свою. Если нет — не любишь…

Я все еще сомневалась в этой логике. Я знала лишь одно: он изменник.

— Тебе прямо тошно?

— Ну… спасибо…

— Нет, прости. Не это я имел в виду. Я просто… — голос его сорвался. — Не надо было…

Он убрал вторую руку, и мне удалось отстраниться. Он тут же отвернулся, пряча лицо.

Я заговорила тихо, успокаивающе: — Я видела много таких, как ты.

Мне нужно было успокоить его. Заставить поверить, что все в порядке. Мне нужно было, чтобы он поверил, прежде чем его лицо исказится — от облегчения к панике, когда войдет лезвие. Мне нужен был этот момент. Так же, как ему нужна была смерть, а его партнерше — свобода.

— Сомневаюсь, — пробормотал он жалобно.

— Посмотри на меня, — мягко сказала я. Он не отреагировал. — Я сказала, посмотри на меня.

Он медленно поднял взгляд. Его глаза были красными, полными мути.

— Я видела много мужчин, которые чувствовали то же самое после встречи. Вина их съедает. Ты не первый и не последний.

Я слегка приподнялась, и он выскользнул из меня вместе с теплой лужей собственной спермы. Он поморщился, будто это было еще одно оскорбление, еще один грех.

— Хотела бы я, чтобы ты так не чувствовал себя, — сказала я.

Странное ощущение щемит внутри. Не то чтобы я хотела, чтобы он не чувствовал вины сейчас. Я хотела, чтобы у него не было никого. Чтобы мне не пришлось его убивать. До этого момента он казался… хорошим. Спокойным. Приятным. Дружелюбным. Внимательным. Это было необъяснимо, но я чувствовала себя ближе к нему, чем к кому-либо за долгое время. Но нет смысла об этом думать. Он обманщик. Леопард не меняет пятен.