Правильно, пусть охраняет.

Я улыбнулась, поставила на тумбочку термос и тарелку с закусками, взяла блокнот с карандашом для записей и погрузилась в финансовый журнал отца.

Нужно отдать ему должное — дела он вёл скрупулёзно, и всё было понятно. Загадочный ежемесячный платёж «В. Д.» впервые появился на страницах аж девять лет назад, и ему предшествовали астрономические выплаты, обозначенные «П. З.» и не такие крупные, но тоже существенные, обозначенные «К. Е.».

Эти траты практически обнулили клановые сбережения, и с тех пор отец их восстанавливал, откладывая каждую копейку. В своих заметках он рассуждал, как непозволительно много тратит мама на обувь — лучше бы никуда не ходила и не изнашивала её, всё равно толка от выходов из дома нет, сплошные траты. На других страницах нашлись десятки уничижительных комментариев, чаще всего связанных с тратами на подарки. Отец делал их карандашом и некоторые стирал, но иногда надпись всё ещё читалась, особенно если чуть подштриховать места, где промялась бумага — тогда буквы проступали безмолвными доносчиками.

Даже в своих лабораторных журналах отец иногда писал, как дорого обходится наше содержание и как мама не желает вставать к плите, чтобы обслуживать семью и тем помочь сэкономить на жалованье кухарки. Отец всерьёз считал, что мама обязана ежедневно готовить на пятнадцать человек и при этом ещё заниматься домом и образованием дочерей. Ивана он обучал сам и потом даже отправил в академию, а вот на нас сёстрами тратить ресурсы отец не хотел — он так и написал, что нет смысла вкладываться в женское образование, потому что в силу своей истеричности и непостоянства мы не способны воспринимать знания.

Разбирая его записи и документы, я всё сильнее пропитывалась не то чтобы отвращением, а какой-то странной брезгливостью, и написанные отцом комментарии звучали у меня в голове его голосом. И только теперь я поняла: именно этот голос всегда заставлял меня сомневаться в себе, придираться к собственной внешности, считать себя недостаточно умной и способной. Для отца все мы, кроме Ивана, были недостаточно хороши, слишком шумны, слишком непоседливы, слишком требовательны.

На страницах одного из старых лабораторных журналов он сетовал, что мама отвлекала его от интересных расчётов, начав рожать раньше расписания. Оказалось, что он выделил ей удобную для родов дату, но она, как всегда, нарушила его планы и начала рожать раньше, из-за чего ему пришлось отвлечься от дел.

Мне было и смешно, и мерзко читать эти строчки, но я была бесконечно рада, что добралась до них. Именно они помогли заткнуть отцовский голос в голове и понять, что Саша оказал нашему клану неоценимую услугу, и боль от его поступка растворилась где-то между строк: «Аврора подхватила белёску, курс лечения обойдётся в пять с лишним тысяч. Поначалу я сомневался, стоит ли его оплачивать, однако Знахарские дали неплохие прогнозы, да и Евгенским уплачено десять тысяч за улучшение генов, и было бы обидно, если бы эти деньги оказались потрачены впустую. В дальнейшем необходимо запретить детям выезжать за пределы Синеграда».

Я вспомнила тот случай.

Мама возила нас показывать, как собирают шишки, как из них вышелушивают орехи, из которых потом получают ароматное масло. Рою укусил редкий белобрюх, и её слизистые покрылись характерным светлым налётом, который без лечения вызвал бы слепоту и скорую смерть. Она несколько месяцев тяжело болела, но я понятия не имела, что отец не горел желанием тратиться на лекарства. Записи Ивана я тоже нашла, и они хоть и отличались почерком, но полностью повторяли отцовские содержанием. Ни одного упоминания «девушки» в них не нашлось, зато нашлись рассуждения брата о том, как часто пристало рожать женщине «чтобы она оправдала своё содержание».

Наконец стало понятно, почему свои журналы они хранили в сейфах и держали подальше от нас. Неудивительно, что Саша решил, будто я ненавижу отца. Со стороны наверняка было непонятно, как можно его не ненавидеть. И вещи, казавшиеся мне нормальными и привычными, с точки зрения других кланов выглядят ужасающе.

Так странно вырасти и вдруг осознать, насколько дефективна твоя собственная семья. Видимо, это и есть часть взросления — понять, что заведённые родственниками порядки не всегда правильные и не единственно возможные.

К сожалению, я так и не нашла ответа на вопрос, что такое «В. Д.», зато утвердилась в том, что всё задумала верно — пусть будет новый клан, новый девиз. И никаких блоков!

Нужно рассказать маме и сёстрам о грядущих изменениях. Они могут остаться Разумовскими, если захотят, а могут взять новую фамилию и начать с чистого листа.

В итоге я бегло просмотрела все журналы, и только один вызвал вопросы. Он был пуст, но уголки потёрлись, и сам он казался изношенным. Я сходила за свечкой и нагрела одну из девственно белых страничек, чтобы проверить на наличие невидимых чернил, но не преуспела. Страницы оставались все такими же пустыми, и чем дольше я на них смотрела, тем явственнее ощущала, что на них-то и скрыто всё самое интересное. И как их читать?

Я среди ночи сходила в кабинет и лабораторию отца, но ничего подходящего так и не нашла — ни специальной лупы, ни проявителя, ни артефакта.

Какие секреты прятались на страницах и как их прочитать?

Так и не добившись ничего, я легла спать.

Посоветуюсь с Сашей утром.

Глава 26

Осталось 2000 единиц магии

Проснулась я на удивление рано и чувствовала себя очень даже недурно — видимо, сказывался эффект зелий, которыми меня напоили.

Желание взбрыкивать и спорить немного улеглось, и я даже поняла, откуда оно появилось изначально. Когда я сказала Саше, что хочу побеседовать с Полозовским, а он заговорил со мной тоном, не терпящим пререканий: «Значит так, Ася…»

Я тогда уступила под его напором, а теперь понимала, что на самом деле мне это не понравилось.

Нужно будет ему об этом сказать: «Значит так, Саша…»

Я сладко потянулась и посмотрела на нахохлившегося Врония. Тень-шпионка то ли спряталась от утренних лучей в складках одеяла, то ли утекла обратно к хозяину. Лазурка не просто спала, а бессовестно дрыхла, тихонько посвистывая и развалясь на подушке белым пузиком кверху.

Я медленно поднялась, умылась, расчесалась и привела себя в порядок. Надела самые удобные брюки, тёплую рубашку, некогда принадлежавшую Ивану, и вязаный жилет.

Грусть отступила — все лучшие воспоминания о брате остались в памяти, но тот монстр, которым он стал, не заслуживал ни слезинки.

Настойчивый стук в дверь не вызвал удивления — видимо, безмолвные тени-соглядатаи уже доложили Саше, что я проснулась.

Он стоял на пороге свежий, с влажными после мытья волосами и немного взволнованный, хотя внешне волнение никак не проявлялось: выражение лица оставалось светским, а глаза смотрели с привычной сдержанностью.

— Доброго утра, Ася. Как ты себя чувствуешь? — спросил он, осторожно прощупывая почву.

— Хорошо. Есть новости от Полозовских?

— Пока нет, но они предложили устроить общий сбор пяти наших кланов за ужином, и я вижу в этом хороший знак.

Кивнув, взяла Сашу за руку, усадила на постель и выложила всё, что узнала и о чём думала. Объяснила, почему мне не понравилось его безапелляционное «Значит так, Ася…», столь сильно напомнившее манеру разговора отца, и была так откровенна, как только могла быть.

Мы говорили долго. О наших ожиданиях, о границах дозволенного, о том, что делает нас счастливыми.

Саша сказал, что моё вчерашнее поведение удивило его, но при этом не оттолкнуло, а скорее даже заинтриговало, и пообещал обращаться со мной бережнее и не душить заботой.

Он прочитал некоторые заметки отца и лишь пожал плечами. Взглядов покойных Разумовских он не разделял, и это было для меня самым главным.