Матфей ничего не ответил, только задумался, стал внимательно наблюдать за тем, как я полирую клинок. Могу себе только представить, что сейчас вертелось в его голове. Ему не понятно было, как это, кто-то не жаждет встать поближе к князю, к его дружине, что живет сытно. Не научила его видать встреча с медведем уму-разуму. Здесь он по собственной неосмотрительности пострадал, а в дружине такой растяпа и недели не продержится. Быть военным это в первую очередь дисциплина, умение выполнять приказы, умение тактически мыслить, предугадывать, предвидеть возможные опасности, варианты как нападения, так и отступления, а этот деревенский увалень только и гож, что коров гонять да папке с мамкой по двору помогать. Учить его уже поздно, лет бы десять назад взяться за его воспитание, возможно и был бы толк, а вот так, сформировавшегося, хоть и молодого, разнеженного неспешной жизнью на хуторе, переучивать будет не просто.
К концу второй недели парень уже бодро прогуливался по двору. Я не позволял ему бездельничать, требовал посильной помощи. Швы я уже давно снял, но, если он не будет двигаться, хоть немного, потом разработать мышцы окажется трудней. Из костей и копыт, что деревенские приносили мне, я готовил очень густой бульон, варил его часов семь, а то и десять, несколько раз меняя кости. Я не помнил, как называлось это восточное, вернее кавказское блюдо, но наверняка знал, что такое огромное количество хрящевых коллоидов полезно для заживления переломов. Хлебать эту горячую похлебку было просто необходимо, и чтобы не страдать потом заворотом кишок, увы, приходилось запивать спиртным. Давая водку молодому пацану, я успокаивал себя только тем, что позволяю это лишь в медицинских целях, и в будущем он это зелье добыть сам не сможет.
Наравне с тем, что я заботился о Матфее, я не забывал и про свою мастерскую. Две угольные ямы как прорвы, требовали в день огромное количество древесины, все новые и новые партии дров. Древесный уголь горел как порох, его требовалось очень много. Я даже стал использовать один пустующий дом для того чтобы складывать туда произведенное топливо. Метод приготовления крицы известным мне способом, оказался крайне неэффективным. Возможно, я что-то делал не так, ошибся в руде, не правильно выбрал режим или место, но на всякий случай в целях экономии времени и сил решил провести довольно смелый эксперимент. Я надумал воспользоваться японской технологией обработки болотного песка для производства железа. Для этого требовалось построить специальную печь татару с подземной воздушной камерой и дутьем от больших мехов. Вот тут-то и пригодились те камни, что я набрал по всему берегу реки. Для постройки фундамента печи они были просто необходимы. Процесс плавки железа в такой печи, чем-то напоминает доменный. Не обращая внимания на японские стандарты, я резонно решил, что можно немного масштабировать это занятие и все сделал в два раза меньше. Для доставки руды пришлось изготовить тачку на одном колесе, на которой я в день перевозил килограмм по пятьсот, а то и тонну болотной грязи. Когда набралось достаточно для начала эксперимента, сам разжег нижний слой угля и засыпал первую часть уже довольно хорошо просушенного песка, чтобы набрался шлак и не позволял драгоценному топливу ссыпаться вниз. Матфея я поставил качать меха. Специально для него сделал устройство, которое позволяло работать только ногами, с минимальным напряжением верхней части тела. Ровно полутора суток я скармливал ненасытной печи примерно пять тонн песка и половину того угля что приготовил. Ужасно боялся, что прогорит днище и вся моя работа пойдет насмарку, но несколько проверок убедили в том, что нижняя камера осталась все еще пустой. Получаемая таким способом сталь называлась тамахагани. Проще говоря, та же самая крица, только гораздо большего объема и не такая пористая, так что после выплавки ее чуть ли ни сразу можно было пускать в производство. Вся проблема заключалась в том, что весь стальной слиток получался разносортный. Это случалось потому что, поддув в некоторых местах оказывался сильнее, а где-то, воздух, обогащенный кислородом, поступал в очень малом количестве. Недельная работа могла оказаться полной неудачей, пустой тратой времени. Мои руки изнывали от мозолей, которые я набил, готовя дрова для этой прожорливой технологии, так что обидно будет после стольких стараний получить полную печь шлака. К счастью все прошло удачно. В тот момент, когда я трясущимися от волнения руками разбивал стены печи, надеялся получить хотя бы килограмм двадцать среднего по качеству железа. Но мои усилия были щедро вознаграждены тем, что, когда печь и шлак остыли, я извлек из топки примерно триста килограммов добротного, плотного железа. Под конец мне уже было трудно качать меха, и потому слиток получился без пены и сам вобрал очень много свободного углерода от древесного топлива. Шлака натекло тоже очень много, но все же не так как в кричной яме. Тем более что из кричной ямы получали в лучшем случае не больше десяти килограмм и это при условии, что руда или песок были хорошие, богатые. А здесь, три сотни килограммов и если прикинуть все расходы, топлива, времени и усилий, то японская технология оказывалась даже дешевле и выгодней. Если так пойдет дальше, а я уже точно не откажусь от подобной технологии, то в далеком будущем археологи сломают себе голову по поводу того, откуда в России, в средние века взялась японская технология. Вот будет задачка для почесывания ученых реп! Ничего, я им еще не такие номера отколю! Разумеется, моя забава требовала огромного количества топлива, поэтому приходилось сильно разряжать лес. Берег реки я вычистил очень основательно, так что теперь если кто и будет проплывать мимо, непременно либо учуют гарь из курной ямы, либо услышат звон мастерской.
Теперь, когда железа я мог получить достаточно, и в мастерской все было налажено, я начинал каждое утро с того, что брал в руки боевой меч, последний из тех что выковал, и по часу упражнялся, восстанавливая прежнюю форму. Еще не представилась возможность проверить оружие в бою. Но отлично выполненный полуторный каролинг с легкостью перерубал молодую березу сантиметров восьми в диаметре. Первый клинок я на таких экспериментах основательно загубил, второй сделал с поправкой на все недочеты и огрехи. Одно дело ковать оружие ребятам — ролевикам, из отменной легированной стали, точно зная и марку, и режимы закалки, для игрищ, другое — делать из чего попало, бог весть как полученного железа, нормальное боевое оружие.
После выздоровления Матфея я сам отвел его в деревню и отдал в руки отца. Почти все сельчане вывалили на улицу встречать нас, как только заметили, бредущими из леса. С той поры крестьяне больше не сторонились моей мастерской и при случае всегда заходили выказать уважение и приносили что-нибудь на обмен или просто в подарок. Старики в деревне решили, что нужно поступать по совести и не предлагать мне за добрую косу пол мешка овса, или пшеницы, тем более что моя работа порой очень выгодно отличалась от творений местных мастеров. Слух о Железенке, где поселился Аред, который якобы своим присутствием очистил проклятое место, катился по деревням и хуторам. Люди шли кто с серебром, кто с товаром на обмен, кто просто собственными глазами убедиться в правдоподобии слухов. Такой расклад событий меня всецело устраивал.
То дитя цивилизации, изнеженный городской парень, разбалованный мамкиной заботой да сытой жизнью, во мне больше не проявлялся. Он еще не умер, не исчез навсегда, но перестал донимать вечным недовольством, скулежом, ленью. Я научился вставать с рассветом, максимально эффективно использовал световой день. Сделал для себя довольно жесткое расписание и всячески старался следовать ему. От того насколько много я успею за лето, всецело зависело мое благополучие зимой. Коль скоро я не могу вернуться назад, то придется жить здесь. Не выживать, не существовать в ожидании чуда, а именно жить, так как делал бы это в своем веке.
Утром сбор трав, выкапыванье корней, обход территории, если удастся, то и охота на мелкую дичь, после обеда мастерская. Если готова брага, то заправляю самогонный аппарат, от первой модели, которого практически ничего не осталось. Внося серьезные изменения в конструкцию, я отлил довольно длинную медную трубку, медный жбан склепал из листов и установил на отдельной печи прямо в мастерской, чтобы не бегать по всему хутору. Мастерская менялась, дополнялась новым оборудованием, хитроумными приспособлениями с каждым днем все больше напоминая лабораторию алхимика, а не деревенскую кузню. У меня уже имелось достаточно средств и производственных мощностей, если можно так выразиться, чтобы вовсе не заботиться о подсобном хозяйстве. С одной стороны, это очень серьезное упущение, моя уязвимая точка, но с другой стороны позволяла больше времени тратить на другие дела. Жизнь, как в старом анекдоте, понемногу налаживалась.
