— На два взвода делись! Фитили зажечь! Первый взвод малый пристрелочный готовь! Второй взвод осколочный зарядить готовсь!

Вторые номера стрелков, так называемые заряжающие, по большей части, сопливые мальчишки вложили в медные трубы стрелков малые ракеты с осветительной начинкой. На эти точки в дальнейшем будут ориентироваться минометчики второго взвода, пуская осколочные и зажигательные мины. Притаившись вместе с отрядом в перелеске, я уже наметил основные цели. Главное в пылу битвы не подпалить стены города, а так с божьей помощью совладаем!

— Ну что ж! Стрелки! Вот и настал час вашего боевого крещения! — просипел я сорванным голосом. — Покажите, чему научились! Схватите удачу за хвост! По коннице целься! — продолжил я почти без паузы. — Первый взвод — огонь! По полю уже стекались в нашу сторону пока еще разрозненные группы всадников, когда ударил первый залп, яркими вспышками обозначив более точный прицел для второго. С трудом, сдерживая взбесившихся коней, люди недоуменно вертели головами, пытаясь осознать происходящее и тут, их накрыл второй залп, уже осколочных ракет. Все смешалось, закричали раненные, уцелевшие лошади, обезумев, понеслись во все стороны. По флангам отстрелялись и минометчики Наума. Судя по доносившимся истошным воплям, с таким же эффектом. Ворота крепости распахнулись, оттуда вылетела, сверкая сталью, княжеская дружина, завершившая разгром стремительно и проворно.

Дела, дела, срочные, безотлагательные, важные. Я с головой ушел в проблемы, которые сам себе создал. Увлекся тем, от чего в любой момент, мог легко отказаться и выбрать другой путь, но поворачивать с уже выбранного, было не в моем характере.

Солнце давно поднялось над горизонтом, просвечивало яркими лучами сквозь млечное марево холодного тумана, причудливо искажая краски и силуэты. Люди разошлись по своим делам, занялись обычной работой, к которой уже успели привыкнуть, но меня что-то тревожило, что-то беспокоило в просветлевшем дне.

В первый момент показалось, что кольнуло в сердце, немного закружилось голова, в глазах зарябило. Я неторопливо огляделся по сторонам, ища возможность присесть или прислониться, как тут же все прошло, словно и не было легкого недомогания. Сознание ясное, состояние бодрое, но на слух давит нечто вроде эха далеких ударов молота. Гулкие размеренные уханья вровень с пульсом. Прислушиваясь к собственным ощущениям, я наконец понял, что слышу стук своего собственного сердца. Толкнув онемевшей рукой ворота мастерской, я вышел во двор, с удивлением разглядывая косые лучи света, призрачными колоннами стоящие в серой мгле тумана невесть откуда накатившего в декабрьскую оттепель.

Он стоял напротив, шагах в двадцати, от меня — высокий, широкоплечий. Черты лица, частично, смазывала растрепанная густая борода. Длинные волосы, подвязанные свернутым платком, скрывались под широким кожаным капюшоном, через плечо перекину сверток: рабочий фартук, перевязанный поясной лямкой, в складках которого отчетливо виднелась рукоять молотка. В правой руке — массивный посох из наспех обтесанной ветки березы, на поясе — солдатский ремень с латунной пряжкой украшенной пятиконечной звездой.

Мое собственное отражение, мой призрак прислонил корявую клюку к бедру и достал из складки под накидкой цилиндрическую подставку с вилочкой, изящно изогнутой на концах в виде лиры. Этот таинственный предмет легонько вибрировал в руках моего призрака, издавая непонятный звук. И вроде вокруг казалось тихо, но чувствовалась какая-то низкая волна, вибрация, пронизывающая до костей.

За спиной призрака виднелись ворота мастерской, той самой, из которой я только что вышел, чуть поодаль, словно проекция на белом экране тумана: покосившиеся деревенские домишки, берег реки, зеленые деревья. Призрак, удерживая в руках таинственный камертон, вглядывался в него с некоторым раздражением и тоской. Я легко узнал это выражение на лице, у меня самого оно становилось точно таким же, когда проклятая железяка попадала мне в руки. Но читалось в его взгляде что-то безнадежное, потерянное. Я смотрел и не понимал, что происходит. Мне ужасно хотелось окликнуть его, позвать, но, забыв, как это делать, я мучительно ощущал, как словно чужое, тело с трудом поддается моим усилиям, как у муравья попавшего в капельку меда. Я мог двигаться, но движения оказывались вялыми, медленными. Воздух, сгустившись, словно канцелярский клей, вползал в горло шершавым холодным комком. Еще мгновение затухает финальная нота, и вот… порыв ветра сдувает наползший туман вместе с видением, представшим передо мной.

Какое странное свидание. Нелепая галлюцинация. Что могло произойти такого значительного или важного, если этот призрак явился мне из мглы? Схожу ли я с ума? Не сдюжил испытаний, свалившихся на мою голову, или быть может, таинственный прибор заработал⁉ Включился, и теперь готов забросить меня обратно в будущее, в то самое время, откуда я прибыл. Я не мог понять, что все это значило. Сколько бы я ни старался воздействовать на «адский камертон», он совершенно не реагировал на всевозможные манипуляции. Он не работал, не желал возвращать меня обратно. Ведь того места, из которого, я прибыл сюда, уже не существует, и что самое поразительное, возможно, и не будет никогда существовать вовсе. Ведь одним только своим присутствием здесь, я уже изменил ход истории. Уже внес значительные поправки в то, что должно было произойти. А сколько еще последует этих перемен! Даже когда не станет меня, через сто лет, через двести, смещенный мной вектор событий, словно взорванная железная дорога, снесет под откос все, что было известно мне.

Будущее — белый лист. Мои воспоминания о будущем — не больше чем фантазия. Этого никогда не существовало, никогда не было и не будет. Теперь все изменится, станет по-другому. Как трудно понять и принять такие мысли. Ведь я существую, я помню, я знаю, как будет. Будущее этого мира скрылось в тумане, тумане времени, сквозь который отныне буду брести вслепую, не ведая конца пути не одно поколение, не только я один.

Часть вторая

ЗМЕИНАЯ ГОРА

'Кто к нам с мечом придет —

того потом калачом не заманишь'

Автор

11

Коптильня, возле которой возился, шумно сопя, обдирая на щепу бугристое, корявое полено угрюмый дед — местный староста; завлекающим ароматом притянула двух скоморохов в сопровождении стайки любопытных молодок и босой детворы, не отстающей от бродяг-балагуров с самого их появления у ворот селища. Явились скоморохи средь белого дня, незваными, весь народ в поле, вот и некому было их во дворы пригласить. Прошли они понуро от капища вдоль пристани да скоро оживились, почуяв пряный дух коптильни.

Скомороший пес в потертом сизом колпаке, привязанном на шее, то и дело вставал на задние лапы, и начинал крутиться на месте, хотя ему и не приказывали это делать, такое независимое поведение пса вызывало смех и привлекало зевак. А пес и рад всеобщему вниманию к своей блохастой персоне и вертелся на месте, пританцовывая, высовывая от усердия язык. Задорно стукнув поочередно по обоим коленам звонким бубном, скоморох с растопыренной бородой взбодрился, зыркнул на пса хитро прищурив взгляд, да так, что тот завертелся еще быстрее, при этом, жалостно подвывая. Бородач встал на четвереньки и, закинув бубен себе на голову, пополз к ошалевшему, от происходящего, деду, приговаривая:

— Что ни диво, то криво. Пес по-человечьи хаживал, за барыней ухаживал, нать и нам, видать, хвостом повилять, жирной косточки поспрашать.

— А вот хворостиной по бокам… — угрюмо пообещал суровый дед, наморщив лоб, да покосившись на толстые жерди, лежащие у плетеной стены коптильни.

— Сидит дед, в тулуп одет, шапка набекрень, все орет, щепу дерет, меда не пьет, а идут скоморохи, идут не зевают, мед попивают, народ забавляют.