— Помилуй батюшка! Не дай сгинуть чаду!

Я заметил, что возле носилок, что крестьяне чуть ли не бегом волочили по лесу целых семь километров, притаилась старуха. Видать та самая знахарка Авдотья, что зимой Гавриле посоветовала с Алешкой ко мне обратиться.

— В дом его несите! — Только и сказал я, снимая фартук. — И Авдотье скажите, что и ее помощь мне понадобится!

Два раза мужикам повторять не приходилось. Они тут же метнулись к носилкам, а я только сбил жерди возле ограды, чтобы им удобней было пронести пациента. Вот так все и получается. Ты про себя думаешь, что всегда сможешь на хлеб заработать крепким ремеслом, любимым делом, а выходит, что от тебя ждут не только доброй ковки, а еще и знахарства! Вот никогда бы о себе не подумал, что скудные знания, что когда-то по неволе почерпнул от бабки моей травницы, от мамы, врача, да из курса выживания в училище, станут такими важными. Это я лично панически боялся заболеть, подцепить какую-нибудь заразу, вот и старался для себя, делал лекарства, на местное население я никак не рассчитывал.

Бабка Авдотья без всякого стеснения прошла в дом и тут же осмотрела каждый угол. Сипло вдыхая унюхала, старая, под крышей вязанки первоцветов, нашла на столе ступки и реторту, хитро прищурившись, осмотрела все сушильни для трав и грибов с видом знатока.

Матфея положили на стол, отлепили от окровавленной груди и шеи овечий тулуп, скинули на пол, пропитавшийся кровью комок мха.

— Кузьма! Согрей воды в котелке, а ты Авдотья батьковна, бери нож, у печи и режь на длинные полосы вон ту льняную ткань. И, мужики, засыпьте в кузне горн песком, как бы искр на сквозняке не пустил.

Раны у Матфея были тяжелые. Уверен, что не каждый деревенский фельдшер с такими справится. Мало того, что медведь лапами разодрал грудь парню, он еще ему руку сломал, а уж синяки и ссадины даже считать не приходилось. Благо перелом был закрытый, и лишь с легкой, незначительной отечность. Одного из деревенских я снарядил в лес, пока светло нарезать ивовых прутьев.

Раны хоть и страшные на вид, на поверку оказались не такие глубокие. Крови конечно парнишка потерял изрядно, весь побелел, покрылся липкой испариной. Чтобы шить такие раны потребуется наркоз, а у меня кроме настойки мухомора, ничего обезболивающего нет. Можно конечно и поленом по черепу, но на это не всякий решится, и знать надо, куда бить. Или спиртным накачать, что тоже не гарантирует результата, да и спирта на такого бугая, несмотря, что отрок, много надо. Несколько капель настойки грибов я добавил в воду и споил несчастному Матфею. Обработал руки в теплой воде, помыл крепкой березовой настойкой, сам глотнул от души, и тут же заправил серебряную иголку шелковой ниткой. Небольшой лоскут шелка достался мне от Петра в наследство с прочими пожитками да награбленным. Тщательно промывая раны, я, прямо по живому, шил несчастного парня. Не торопился, накладывал швы плотно, аккуратно. Большую часть мужиков выгнал в лес, велел натаскать как можно больше лапника и хвои. Авдотья делала все что я требовал, не говоря ни слова. Всю долгую операцию стояла рядом, держа масляную лампу, меняла воду, одним словом ассистировала. То и дело подавая мне тот или иной флакон с настоем или раствором, бабка придирчиво нюхала содержимое, отмечая для себя какие-то знакомые запахи, но всякий раз морщилась и чихала, что-то невнятно бормоча. Несчастный парнишка через два часа непрерывных манипуляций на своих ранах стал стонать и вертеться. Я уже почти закончил, так что давать очередную дозу обезболивающего я не стал, сердце у него крепкое, а вот голова может и не выдержать. А ну как с катушек слетит, и что с ним потом делать буду? Гипса у меня не было, пришлось обойтись только ивовыми прутьями, для того чтобы наложить шину, да сырой глиной. Была сломана рука чуть выше запястья, не знаю уж обе кости или только одна, но на всякий случай, зафиксировал так, чтобы мой подопечный не смог вертеть рукой. Молодой, крепкий организм должен справиться с такими ранами.

— Ступайте домой мужики, — сказал я притихшим на крыльце, уставшим и замотанным сельчанам, идите с миром, — присмотрю я за вашим парнишкой. И ты Авдотья ступай, у тебя небось и в деревне дел полно.

— Вот еще! — возмутилась старуха, шамкая беззубым ртом. — Я Матфеюшку одного ни почем не оставлю. С меня, отец его, живой шкуру спустит, кнутом задерет, если я брошу соколика.

— Ну, смотри бабка, как пожелаешь, гнать не стану.

Первую ночь я так уснуть и не смог, почти не отходил от постели больного, боялся, что тот начнет дергаться и распустит все швы, да старуха к тому же так невыносимо громко храпела, что я готов был швырнуть в нее поленом. До утра готовил отвар пармелии, других антибиотиков не было. Под утро все припасы этого лишайника у меня кончились. Так что пришлось собраться в лес, дабы попытаться найти еще хоть немного. Если парень выживет, и до той поры пока не сниму ему швы, придется поить его этими отварами. Правду сказать, неспроста я так пекся о здоровье парня. Если он помрет у меня дома, то и вина вся на меня падет, и тогда бог не ведает, сколько еще понадобится времени чтобы заново заработать уважение местных жителей. Но если выживет, они ко мне с каждым прыщем, бегать начнут, вот уж тоже сомнительное поприще. Всегда найдется обиженный, сыщется недоброжелатель. Надо бы осторожней со своим знахарством. Вот если кто придет ковкой моей недовольный, так я быстро ответ найду, ну а уж если в чужой смерти обвинение предъявят, тут и до погрома не далеко. Ну раз отбрешусь, ну два, а на третий мне «красного петуха» по хутору пустят, как собственно и планировали до моего появления.

Найти немного лишайника удалось, и не очень далеко. Когда вернулся, то обнаружил возле дома человек пятнадцать деревенских, которые, завидев меня тут же как по команде попрятались за сарай. Я уж было подумал, что помер пациент мой, вбежал в комнату, но все было в порядке. Матфей еще спал, старуха Авдотья возилась у печи, накалывая щепки. Упустила огонь старая, вот и пытается теперь разжечь угли.

— Ты только скажи Аред батюшка, чего тебе надобно, мы все сыщем, — ответствовал Кузьма за всех собравшихся. — Душа у нас болит за Матфея.

— Коль ночь продержался, то и дальше все должно быть хорошо. А если ближайшую седмицу кто вздумает свинью колоть, то пусть тот мне принесет костей, копыт, да свиных ушей. Да фунт соли. Переломы детинушке вашему править.

Чуть осмелевшие деревенские быстренько убежали. Теперь тропинка к моей кузнице была довольно заметной и весьма хоженой. Матфей очнулся к обеду. Чуть порозовевший, хоть и опухший еще. Яд мухомора, он по почкам ой как сильно лупит, так что придется ему еще и почки прочищать. Ох, и взялся же я за дело, тут и ковать то, железо готовить, некогда будет. Бабка Авдотья та вообще чувствовала себя как дома. Как только подопечный наш в себя пришел, так ее словно подменили, такая ворчливая стала, что я уже на следующий день отправил ее в деревню. И это я не так делаю, и то я не ведаю, да иди ты лесом, старая карга, не нравится, как делаю, сама делай! А то ишь, взялась учить, и дом у меня не ухожен, и скотины нет. Делать мне больше нечего как скотину заводить! Тут лосей в лесу, хоть год в день по одному бей, а все одно не перебьешь!

— А правда батюшка Аред, что ты в волка оборачиваться можешь? — спросил Матфей немного осмелев на седьмой ли шестой день.

— Во мне весу семь пудов, Матвей! Ты что! Это уж не волк, это ж целый медведь получится!

Услышав слово медведь, Матфей напрягся, чуть ссутулился и опустил взгляд.

— А на пристани за рекой говорили, что ты шестерых мордвин одним махом побивал, да что при том у тебя батюшка даже ножа не было.

— То правду говорят, вот только побить их дело простое было, хилые они были, голодные, да хитрости я многие знаю, что без ножа могу даже супротив воеводы в латах встать и совладаю.

— Вот бы мне тоже таких хитростей ведать, я бы тогда в княжью дружину десятником пошел.

— И охота тебе будет живот подставлять за княжеский покой? Он с твоего отца три шкуры дерет, а если велит, то и ты со своего же родича эти шкуры силой брать станешь?