Свободу думать о Мэйси.

Если в личной жизни наступило относительное затишье, то на смену ему пришла новая, всепоглощающая одержимость. Я прикована к ноутбуку, листая страницу за страницей. Постоянный, неумолимый поиск.

Закинув ноги на журнальный столик, я пролистываю сайт ещё одного местного магазина материалов для создания кукол. Бенни всегда был невероятно щепетилен в выборе ресниц и волос для своих «творений». Я узнала об этом, когда случайно испортила одну из кукол, и он на следующий день метался по моей камере, рыча о том, как сложно будет подобрать нужный оттенок, чтобы залатать следы моего варварства.

Красивые волосы для моих красивых кукол.

Верьте или нет, но существуют целые веб-сайты, посвящённые исключительно кукольным волосам. Я провела за их изучением большую часть двух дней, сужая круг до поставщиков в радиусе той местности, где меня нашли.

Сегодня утром под струями душа я вновь думала о нём. Неужели он действительно покинет свой дом и придёт за мной? Мысль о том, что моя сестра осталась там одна, невыносима. Я провела в душе добрый час, рыдая впустую, пока вода смывала слёзы, но не боль.

Резкий, настойчивый стук в дверь вырывает меня из оцепенения. Взгляд скользит вниз, к тонкой камисоле и коротким шортам — не лучший наряд для встречи гостей.

Может, это Бо.

Волна вины проносится через меня и несёт к входной двери. На губах уже отрепетированное извинение, когда я распахиваю створку. На пороге, сливаясь с вечерними тенями, стоит силуэт мужчины — выше и массивнее Бо. Инстинкт срабатывает раньше мысли: я отпрыгиваю от двери и бросаюсь в спальню, где в тумбочке припрятан «Глок» на крайний случай. Шеф отобрал служебное оружие, но я не настолько глупа, чтобы оставаться беззащитной.

Пока я несусь по коридору, за спиной раздаётся грохот захлопнувшейся двери и тяжёлые, гулкие шаги, настигающие меня. Я уже наклонилась, вытягивая оружие из ящика, когда сильная рука обхватывает мою талию. В его захвате я превращаюсь в дикого зверя, царапаюсь и рвусь, и пистолет выскальзывает из пальцев. Он с силой прижимает меня к кровати, пригвождая запястья к простыне.

— Успокойся, чёрт возьми, Джейд.

Дыши.

Я перестаю сопротивляться и тону в его шоколадных глазах, которых не видела уже несколько дней.

Диллон.

— Я думала, это… — голос срывается на хрип.

— Он?

Я киваю, одновременно осознавая, как его тело прижато к моему, как его мощные бёдра сковывают мои. Его хватка на запястьях болезненна, и я уже знаю, что синяки будут со мной ещё несколько дней.

Ты привыкла. Бенни тоже оставлял на тебе синяки, грязная маленькая куколка.

Я зажмуриваюсь, пытаясь изгнать безумие из головы.

— Прости, что попыталась тебя убить, — выпаливаю я.

Диллон тихо смеётся, но не отпускает. От этого смеха его грудь касается моей, и соски предательски затвердевают под тонкой тканью. Когда я снова открываю глаза, он смотрит на меня с выражением, которого я раньше у него не видела.

Желание.

Кажется, именно это означают потемневшие зрачки, лёгкий румянец на скулах и движение языка, смачивающего нижнюю губу.

— На работе без тебя пусто, — говорит он голосом, в котором нет намёка на шутку.

И он всё ещё не двигается.

Под кожей разливается жар, и я закатываю глаза. — Меня там никто не жалует. Все ненавидят сумасшедшую девчонку.

Он хмурится, и его взгляд снова опускается к моим губам. От этого сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, гулко отдаётся в тишине комнаты. — Я скучал.

Мои губы сами разомкнулись от шока. Не успев ответить, я чувствую, как его хватка ослабевает, и он отстраняется, поднимаясь во весь рост. Я остаюсь лежать на спине, грудь тяжело вздымается, а по жилам бежит запретное, сладкое возбуждение. Его взгляд скользит по контуру моей груди, прежде чем он слегка трясёт головой, будто отгоняя наваждение.

— Одевайся, — звучит его приказ, пока он решительно направляется к выходу из комнаты. — Я поведу тебя есть. Пора нарастить мясо на этих костях.

Как только он выходит, я опускаю взгляд на своё тело: плоский живот, напряжённые соски, отчётливо выпирающие под тканью. Камисола задралась, обнажив кожу. По телу пробегает содрогание, в котором стыд смешивается с острым возбуждением.

Погоди… он сказал что-то про еду?

Я пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз, и с ужасом понимаю, что не могу. Все те годы на чердаке у Бенни научили меня выживать на крохах. Бедный Бо считал своим долгом меня кормить.

Но Бо тебя покинул.

А теперь Диллон накормит тебя.

В этот раз я не отгоняю постыдные мысли.

Я смакую каждую из них, пока одеваюсь.

У меня одержимость бургерами. Я сжимаю булочку так, что масло и сыр сочатся по бокам, растягиваю рот до лёгкой, щемящей боли в уголках и пожираю каждый кусок с безрассудной, почти звериной жадностью.

«Проголодалась?» — Диллон наблюдает за мной с тёплой, низкой усмешкой, подталкивая ко мне свою тарелку с картошкой. Я хватаю одну картофелину, обмакиваю её в свой молочный коктейль и отправляю в рот, не глядя.

«Еда никуда не убежит, — его смех звучит глубже, чем обычно, почти ласково. — Я могу заказать тебе ещё».

«Бенни кормил нас овсянкой и баландой», — вырывается у меня, легко и бездумно, как будто речь идёт о плохой погоде.

Почему я выпускаю наружу эту правду? Я не рассказывала этого никому. Ни Бо. Ни родителям. Никому.

«И это всё?» — он склоняет голову набок, изучая моё лицо.

И это всё? Мне приходится сдержать горький, почти истерический смешок. Мы были не в проклятом детском лагере.

«Он был отвратительным хозяином», — бурчу я, крадя ещё одну картошку с его тарелки.

«Я хотел позвонить тебе».

Я поднимаю свой коктейль и припадаю к соломинке, игнорируя тупой, предательский толчок сердца.

«Правда?» — улыбка прячется за прозрачным стаканом.

Он достаёт что-то из сумки, с которой пришёл в ресторан, и скользит по столу листом бумаги.

«Одежда на той кукле».

Мир плывёт перед глазами, когда я беру документ дрожащими пальцами.

«На ней была ДНК твоей сестры».

Я роняю бумагу, будто она горит, и резко вскакиваю, опрокидывая остаток коктейля на пол. Холодная липкая лужа растекается медленно и неумолимо.

Прямо как Бенни.

Мэйси.

Официантка спешит к нам, но Диллон останавливает её взмахом руки.

«Кровь?»

Внутри у меня всё умирает. Я бросила её. Он убил её из-за меня.

«Нет, — уверенно говорит он, вставая и беря мою руку. — Обещаю. Никакой крови. Всё будет хорошо, Джейд. Клянусь».

«Но это не так», — шепчу я.

Ничего не хорошо. Никогда уже не будет хорошо.

«Это была слюна. И волос».

Когда-то, попав в полицию, я читала материалы нашего дела. Волосы и зубные щётки у нас взяли двенадцать лет назад, в самом начале расследования.

«Это послание», — выдавливаю я, снова падая на стул, чтобы не рухнуть на пол.

«Он, насколько нам известно, бездействовал последние восемь лет, — говорит он, не отпуская мою руку. — Как думаешь, что могло всё изменить?»

Мой разум бьётся с воспоминаниями, как птица о стекло. Все те годы, что мы были там, он убивал, пока не решил, что я готова для…

«Месяц назад ей исполнился двадцать один год», — выдыхаю я, и слова кажутся густыми и липкими, как та лужа на полу.

Он пристально смотрит на меня, но я не могу поднять глаза. «Что это значит? Почему это важно?» — его вопрос висит в воздухе между нами, острый и опасный, как лезвие. Он ещё не понимает. Не понимает той извращённой системы отсчёта, той внутренней логики кошмара, которую я знаю наизусть. Ту, где совершеннолетие — не свобода, а новый этап плена.

Ночной плач, пробивающийся сквозь стену из камеры Мэйси, разрывает моё забытьё. Бенни ушёл спать, покинув мою камеру, и с тех пор царила гробовая тишина, поэтому я знаю — причина не в нём. С тех пор, как он оставил шрам на лице Мэйси, её вид приводит его в ярость. Он винит её в этом изъяне и наказывает ремнём. Кулаком. Молчаливой, леденящей ненавистью.