И пусть манеры ему бы не помешало освежить, отрицать, что он чертовски сексуален, я не могу. Я высокая для своего возраста, но он возвышается надо мной. В голове вспыхивает картинка, как я цепляюсь за его мощное бедро и карабкаюсь вверх, словно по дереву, и от этого в груди распускается жар, который, к счастью, он не замечает.

Чёрт, Аннализа.

Я заставляю себя вернуться мыслями к ситуации. Этот придурок, скорее всего, старший по званию, и, если верить стереотипам, наверняка из хирургии — а хирурги известны своим скверным характером. Но сегодня, как и в большинстве дней, меня мало волнует чей-то титул. Это была явная случайность, я уже извинилась, и если он хочет, чтобы я ещё и расшаркивалась, сначала придётся заслужить моё уважение.

Уперев руки в бёдра, я подхожу ближе и замечаю серебристые пряди у его висков. Ему вряд ли больше сорока, но если он так реагирует на любую мелочь, неудивительно, что поседел раньше времени.

Он поднимает бровь на мой вызов, потом закатывает глаза и пытается обойти меня. Когда проходит мимо, но остаётся в пределах слышимости, я тихо бросаю:

— Извинение принято.

Он резко разворачивается, делает два широких шага ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу. Резкость его движения чуть не заставляет меня отпрянуть, но я встаю как вкопанная, вызывающе поднимая подбородок. Он расправляет грудь и наклоняет голову, прожигая меня взглядом.

— Следи за языком, девочка.

Я так закатываю глаза на его реплику, что аж больно становится. Разворачиваюсь, чтобы уйти, вполголоса ворча о том, какой он самодовольный придурок, когда он хватает меня за руку — широкая ладонь крепко обхватывает локоть.

— Я это слышал.

Выдернув руку из его хватки, я делаю шаг назад.

— Надеюсь, что слышал, я ведь не шептала.

Мой взгляд пробегает по его форме в поисках бейджа, значка — хоть чего-то, что подскажет, в какие неприятности я могу влететь. Но вижу только мощные мышцы, стянутые тонким слоем хирургического костюма, и остаётся лишь надеяться, что он не из тех, кого я буду часто встречать в этом крыле.

— Мне пора, ты задерживаешь меня.

Я вскидываю голову, жалея, что длинные волосы спрятаны под шапочкой, и, покачивая бёдрами, ухожу в сторону кабинета отца, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, не пялится ли на меня до сих пор этот доктор-мудак.

Глава 3

Аннализа

Я поднимаю руку, чтобы постучать в приоткрытую дверь отцовского кабинета, и замираю, прижимая ухо к щели — убеждаюсь, что он не разговаривает по телефону и не надиктовывает записи. Дважды чётко стучу, а потом толкаю дверь, и он поднимает голову от разложенных на столе папок; на лице появляется улыбка, когда он видит меня.

Вставая из-за стола, он отодвигает кресло и протягивает руки для объятия. Я нехотя преодолеваю расстояние между нами, заходя в его объятия, и всё это ощущается до неловкости чужим — уж слишком натянутые у нас отношения. Хоть я и нахожусь в паре шагов или за полмира, между нами всегда чувствуется напряжение.

Когда мама узнала о его интрижке с медсестрой, а та, как оказалось, была лишь одной в длинной череде женщин, готовых переспать с женатым врачом гораздо старше их, она подала на развод и увезла нас в Нью-Йорк, поближе к бабушке и дедушке. Там я закончила школу, навещая отца только на праздники или изредка на неделю летом. Он звонил или писал, когда находил время, и переводил деньги на счёт, когда его начинала грызть совесть. Но после того, как я окончила колледж и поступила в медшколу, он вдруг снова проявил интерес к нашим отношениям.

Звонки участились и перешли в видеосвязь. Он ездил со мной на просмотры нескольких медшкол, уговаривал выбрать его альма-матер и только слегка поморщился, когда я пошла в ту, что была на первом месте в моём списке.

Он также пытался отговорить меня от хирургии, предлагал семейную медицину, уютную клинику с графиком «с понедельника по пятницу» без дежурств и работы в выходные. Хотел, чтобы у меня были праздники с будущей семьёй. Думаю, больше всего он хотел, чтобы моя жизнь была полной противоположностью его.

Я обнимаю его за плечи, замечая, как он похудел по сравнению с прошлым годом. Отец стареет, я это понимаю. Мы не работали в одном здании и даже не жили в одном штате уже тринадцать лет, и только сейчас я остро чувствую, как много в его жизни пропустила. В животе неприятно скручивается — это вина, которая медленно подтачивает.

Он отстраняется, крепко берёт меня за бицепсы и, держа на расстоянии вытянутых рук, разглядывает.

— Моя маленькая принцесса, выросла и готова работать с большими игроками.

Я закатываю глаза на прозвище.

— Ну, это только наполовину правда, папа. Я уже два года работаю с большими игроками, помнишь? И, пожалуйста, не называй меня принцессой на работе.

Да и вообще никогда.

Его лицо чуть меняется из-за того, что мы оба понимаем, но не произносим вслух. Как бы он ни уговаривал, я здесь лишь для того, чтобы моя ординатура не прервалась. Мы оба знаем: я бы предпочла быть на Compassion Cruises, вдали от душных стен этой больницы.

Последние восемнадцать месяцев за границей научили меня, что люди, с которыми ты работаешь, решают всё. А команда, добровольно отправившаяся в развивающиеся страны, готовая к опасности, болезням, постоянной нехватке ресурсов и умению выкручиваться — лучшая, что я когда-либо встречала. И я не могу найти ни одной веской причины променять это на угрюмые стены больницы с её политикой, страховыми компаниями, интрижками и сплетнями операционного блока.

Я понимаю, что волонтёрство не может стать всей моей жизнью, но, когда я смогла совместить его с ординатурой, уйти по собственной воле я не захотела.

— Так какой у нас план на сегодня? — я перехожу к одному из кресел перед его столом, сажусь, закидываю ногу на ногу, пытаясь унять нервозность.

Встреча с тем придурком по дороге сюда до сих пор держит меня в напряжении. Я обычно не люблю конфликты. До сих пор не верится, что тогда ответила ему в лоб, слова вылетели раньше, чем я успела их удержать. При одном воспоминании у меня внутри что-то дрогнуло, уж слишком он был чертовски красив.

Жаль, что такая брутальная внешность досталась человеку с дерьмовым характером.

Я обвожу взглядом стену за отцовским столом. Рамка за рамкой — его достижения: от бакалавра до докторской и сертификата Коллегии хирургов США. Всё в одинаковых идеально вычищенных рамках. Ни одной личной фотографии. Ни снимка с моей недавней выпускной, ни фото из Мадагаскара, которые я ему отправляла. Даже ни одного кадра с его «серьёзной» подругой, которая младше его почти вдвое.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — он обходит стол и садится на край. Хлопает в ладони, кладёт их себе на колени. — Не думаю, что будет правильно, если моя дочь будет учиться напрямую у меня. Знаешь, чем это кончится: ты преуспеешь, а все будут говорить, что это потому, что я тебе потворствовал. Давал лёгкие случаи. Непотизм. Ты знаешь, как бывает.

Я киваю.

— Хорошо, и к чему ты ведёшь?

В дверь стучат, и он встаёт, когда она открывается. Его лицо озаряет улыбка — даже ярче, чем когда он увидел меня. Он жестом приглашает вошедшего.

— Ты будешь работать под началом моего надёжного друга и коллеги, доктора Колтера Эндрюса.

Я встаю, готовясь протянуть руку коллеге отца, но рот сам приоткрывается от удивления. Отец упоминал доктора Эндрюса почти в каждом нашем разговоре и неловком звонке за последние десять лет. «Колт такой умный». «На этих выходных мы с Колтером играем в гольф на конференции». «Колт когда-нибудь возглавит хирургическое отделение». «Колт сделал операцию-рекорд». И так далее, и так далее.

Я представляла его ровесником отца: с седыми волосами, дешевым золотым браслетом и морщинами, загорелыми после отпусков на Багамах.

Я точно не ожидала увидеть перед собой того самого засранца, в которого врезалась сегодня утром.

Глава 4

Колтер