— Именно, — растягивает он. — Мне нужно, чтобы ты показал ей, насколько это тяжело. Хочет узнать, каково это — быть хирургом, пусть почувствует на себе восемьдесят–сто часов в неделю под присмотром сурового наставника. Да, она работает долго, но ночных дежурств у неё ещё не было.

— Это уже звучит как-то подло, Ричард, честно. Ты уверен, что это правильный путь?

Он пожимает плечами, собирает бумаги на столе и убирает их в папку.

— Она молода и беспокойна. Пару месяцев днём с тобой и ночью на дежурствах и она поймёт, что не создана для этой жизни. Сомневаюсь, что там, где она болталась все эти годы, она видела хоть что-то похожее на реальную практику. Даю месяц и она приползёт ко мне в кабинет, умоляя найти ей другую специальность, которую не потащат за границу.

Я провожу пальцами по губам, обдумывая его просьбу. С одной стороны, я сделаю почти всё, о чём попросит Ричард. Он сделал для меня и моей карьеры слишком много. Он самый важный человек в моей жизни, и за многое я не смогу отплатить ему никогда. Но что-то в этой просьбе мне не нравится.

— Если сделаешь это для меня, сын, — говорит Ричард, вставая и беря с вешалки белый халат, — у меня не останется сомнений, что именно ты должен возглавить хирургию, когда я уйду на пенсию.

Сердце грохочет в груди. Ричард всегда намекал на мои способности и в операционной, и в умении принимать решения без эмоций. «Хирургия — это наука, а не романтика», — любит он повторять. Он уже близок к пенсии, и пару лет назад прямо сказал, что я должен готовиться стать его преемником.

С тех пор моя цель номер один — занять его место и доказать себе, что я чего-то стою. Но проводить лето с его двадцатилетней дочкой, выжимая из неё все соки и имея дело с гормональными истериками, не совсем то, на что я хочу тратить время.

Ричард продолжает:

— Каждое утро, когда звонит будильник, я всё чаще думаю о пенсии. Если буду знать, что дочь в безопасности, живёт в городе и проходит стабильную ординатуру по… более подходящей специальности, думаю, я буду готов уйти. Передать факел кому-то моложе и энергичнее, кто сможет управлять больницей и не пустить её под откос.

Моё сердце бьётся чаще — и от его намёка, и от осознания, что пост заведующего может быть моим уже через год, а то и через полгода, если всё пойдёт по плану. Мои академические успехи безупречны, процент удачных операций идеален. Я таскаюсь с Ричардом на все бюрократические мероприятия и улыбаюсь Совету до ломоты в скулах. Всё ради того, чтобы стать главным после его ухода. Моя мечта так близка, что я буквально чувствую вкус этого успеха и никакая девчонка с благородными замашками не станет мне помехой.

Я встаю, упираюсь руками в бёдра, обдумываю и, наконец, протягиваю руку.

— Скажи, когда она приедет. Считай, что мы договорились.

Глава 2

Аннализа

Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и гадаю, то ли это сахар в крови упал, то ли нервы так расшатали меня с утра. Быстрый взгляд на экран часов показывает, что глюкоза слегка понижена и продолжает снижаться, поэтому я тянусь к ещё одним крекером с арахисовым маслом, который припрятала в шкафчике, и закидываю его в рот.

Делаю неровный вдох, и резкий запах антисептика с моющим средством заполняет лёгкие, принося странное спокойствие — то самое, от которого у обычного человека разболелась бы голова. А меня оно заземляет. Ненавижу, что руки дрожат и выдают меня. Это не столько волнение первого дня. Не от джетлага, перелёта через полмира и даже не от того, что ночь я провела на убогом раскладном диване. Я знаю, что справлюсь. Хирургия — единственное в моей жизни, в чём я никогда не сомневалась, с того самого дня, когда отец взял меня с собой в больницу и показал пустую операционную. Я уселась в его потёртое кожаное кресло и вертелась, пока он надиктовывал записи, а мою голову кружил водопад медицинских терминов. В те годы мой отец всё ещё был моим героем. Прыщавым подростком с большими мечтами, я хотела пойти по его стопам, работать рядом с ним как доктор Аннализа Китон и продолжить его наследие.

В тот же день я пробралась в комнату отдыха за вторым пакетом яблочного сока и застала его на грани того, чтобы уложить одну из операционных медсестёр на стол. Уже в пятнадцать лет я поняла, что мой отец, как и большинство мужчин, не без изъянов.

Тогда же я решила, что не хочу продолжать его наследие — хочу проложить свой собственный путь. Путь, в котором нет места использованию власти или положения ради измены супругу, или манипуляциям ради иллюзии контроля над другими.

Быть хирургом не делает тебя Богом. Это право, которое зарабатывают те, кто выложился в медшколе на полную, чтобы попасть в жалкие пятнадцать процентов, кому удаётся пробиться в хирургию.

Я захлопываю дверцу шкафчика и поворачиваюсь к зеркалу на стене. Волосы аккуратно убраны под одноразовую шапочку, на мне комплект голубых хирургических костюмов того же цвета, выгляжу почти так, будто уже здесь своя.

Схватив с лавки флисовую кофту Grace General, я провожу пальцами по мягкой ткани, думая о том, чтобы вышить на груди «доктор Аннализа Китон». Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

— Да, я справлюсь.

Натянув кофту, беру всё необходимое на день — фонарик, ручки, стетоскоп. Не хочу начинать первый день с тем, чтобы одалживать у других. Легонько хлопаю по карману, убеждаясь, что экстренные конфетки на месте, и бросаю последний взгляд на своё отражение. Открываю рот, готовясь к ещё одному словесному пинку самой себе, но дверь в раздевалку распахивается. Внутрь заходят несколько других ординаторов второго года — вполголоса переговариваются, смеются. В их походке есть уверенность, наверняка это те, кто уже два года работает здесь, в этих стенах. Они знают, как устроено здание, с какими врачами можно выстроить отношения, а каких лучше обходить.

Впервые я ловлю себя на мысли, что стоило бы и мне так сделать. Но тут же отгоняю её: эти два года, проведённые с командой у берегов Мадагаскара, значат для меня больше, чем всё, что могут дать стены этой больницы.

Так что я дотяну до конца года. Выполню свою часть сделки с отцом и вернусь за границу, туда, где мне комфортно, и подальше от него.

В кармане вибрирует телефон, и я достаю его, невольно улыбаясь, увидев, кто написал.

Мама: Удачи сегодня, солнышко! Дай всем жару и не позволяй отцу быть слишком большим козлом.

Я: А как же твоя цель — быть с ним милой?

Мама: Это я и была милой…

Я убираю телефон, медленно выдыхаю, беру кружку с кофе и выхожу из раздевалки. Металлическая пластина щёлкает, двери открываются, и я направляюсь к блоку операционных, где расположены кабинеты врачей. Отец просил заглянуть к нему около шести, а на часах без четверти.

Я уже подношу кружку ко рту, чтобы сделать такой нужный глоток, когда вылетаю из-за угла и со всего размаху врезаюсь в кирпичную стену.

Не в стену, конечно, а в высокую, массивную фигуру, по крепости вполне сопоставимую со стеной. Его руки мгновенно хватают меня за плечи, и мы оба издаём глухой звук от удара. Кружка выскальзывает у меня из рук, и, прежде чем я успеваю перехватить её, падает на пол; крышка отлетает в сторону, а горячее содержимое брызжет на его хирургические штаны и обувь.

Я тихо шиплю от смущения, наклоняюсь за пустой кружкой, судорожно ищу хоть что-то, чем можно его вытереть. Замечаю умывальник, хватаю охапку тонких коричневых бумажных полотенец, возвращаюсь к новому «знакомому» и тянусь стереть жидкость с его штанов.

— Господи Иисусе, — стонет он, отталкивая меня, едва я наклоняюсь. Я выпрямляюсь, наверняка с выражением полной растерянности. Может, это моя среднезападная вежливость, но в такой ситуации полагается обменяться неловкими извинениями. Я ведь не нарочно вылила на него свой такой нужный кофе.

Я бормочу свои извинения, распрямляюсь и встречаю взгляд настоящей горы мышц с откровенно злым выражением лица.

— Смотри, куда идёшь, девочка, — бурчит он, и я бы уже взвилась от того, что меня назвали девочкой, если бы не отвлеклась на его глаза. Тёмно-синие, как кобальт, зрачки, лохматые песочные волосы, падающие на лоб, почти доставая до густых бровей, которые сейчас недовольно сведены. Он стоит, уперев руки в бока, и выпускает горячий пар злости, как разъярённый бык.