— Думал, мы договорились, что ты не будешь так надрываться.

Он поднимает голову на мой голос, расплывается в широкой улыбке, снимает очки и жестом приглашает меня войти. Усаживаюсь в одно из двух кресел у его стола, закидываю ногу на ногу, откидываюсь назад и делаю ещё глоток кофе, ожидая, куда он поведёт разговор.

Мой биологический отец, если вообще можно так его назвать, был редкостным куском дерьма. Любил выпить, а его кулаки любили моё лицо. Если я оказывался рядом, когда он допивал пятую, то становился его личной грушей. Позже, лёжа в постели и зализывая синяки, я мечтал, каково это — иметь настоящего отца. Того, кто гордится собой, своей работой и готов делиться знаниями. Эта мечта держала меня на плаву, пока в двадцать шесть лет, только что окончив медшколу, я не решил заявить о себе в хирургии. Я попал в ординатуру Grace General, и уже в первый день моим наставником стал сам доктор Ричард Китон.

Большинство моих коллег его боялись и небезосновательно. Он мог рявкнуть приказ, потребовать невыполнимое, а потом, объявив о провале, заставить их уносить ноги с поджатыми хвостами.

Но не меня.

Я привык, что мне в лицо шипят злые слова. Я принимал его критику и заставлял себя работать больше и лучше и Ричард что-то во мне разглядел. Взял под своё крыло, стал наставником, а спустя шестнадцать лет — самым близким к понятию «отец» человеком в моей жизни.

И сегодня он выглядит вымотанным. Морщины на лице под тусклым светом проступают резче — наверняка после напряжённых последних дней в больнице. Он откидывается в кресле, кожа скрипит под его весом, бросает очки на стопку сегодняшней административной ерунды и обеими руками закрывает глаза, массируя их медленно, по кругу.

— Это из-за моей дочери.

Аннализа.

Хотя для меня Ричард стал отцом, о ней я так сказать не могу.

Ещё в начале моей ординатуры жена Ричарда узнала об одной из его многочисленных любовниц. Подала на развод, запросила огромные алименты и увезла тогда ещё подростка-дочь в северную часть штата Нью-Йорк. Ричард годами ворчал о натянутых отношениях, но, к нашему обоюдному удивлению, Аннализа решила пойти по его стопам и поступила в медшколу. Унаследовав от отца талант, она быстро проявила его и окончила учёбу с отличием.

Но, к его откровенному разочарованию, ординатуру она решила пройти в качестве волонтёра на судне Compassion Cruises. Вместо того чтобы вернуться в город и учиться у отца, она теперь живёт без копейки, на грузовом судне, курсирующем у берегов Африки.

— Что с Аннализой? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает.

— Изначально она должна была закончить этот год на Compassion Cruises, а потом мы бы что-то поменяли. Достигла своей цели, — он отмахивается, словно от назойливой мухи. — Помогла обездоленным. — Он хмыкает, обводя слово «помогла» в воздухе кавычками. — Пора бы ей вернуться в город и узнать, что в ординатуре есть навыки поважнее, чем наложить пластырь.

— Но?.. — догадываюсь я, что план изменился.

— Её мать связалась со мной. Оказалось, Аннализе нравится работать за границей. Моя дочь предпочитает спать рядом с бочкой из-под нефти и рисковать подцепить вирус Зика, чем работать в обычной больнице, которую она теперь называет «слишком политизированной».

— Чёрт, Ричард, — я провожу ладонью по лицу. Последний год он не скрывал своего раздражения выбором дочери. Предлагал ей работу здесь, пытался подкупить деньгами — бог знает, что ещё. Учитывая, что она на всё это не согласилась, неудивительно, что и сейчас не передумала. — Значит, она хочет закончить ординатуру за границей?

Он кивает и наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол.

— Да. Но раз она всего лишь ординатор, а программа, которую она нашла, не платит зарплату на её уровне, позволить себе это она не может.

Я хмурюсь, не понимая, куда он клонит. Я не в курсе всех нюансов её программы. Хотя я не против самой идеи волонтёрства, лично мне куда приятнее возвращаться домой в пентхаус с кондиционером и спать на своей огромной кровати — с женщиной или без.

— Я думал, такие программы оплачивают проживание тем, кто подходит по условиям.

— Частично. Койку на корабле и доставку к месту они обеспечат, но зарплаты у ординатора нет. У неё есть базовые расходы, без которых она не обойдётся, и до сих пор она покрывала их за счёт гуманитарного гранта. Но из-за некоторых финансовых «случайностей», к которым я, возможно, имею отношение, грант у неё внезапно отобрали… — он откидывается в кресле, складывая руки домиком под подбородком. Я усмехаюсь.

Ричард умеет добиваться своего. Он не только заведующий хирургией, но и безжалостный делец. Не удивлюсь, если он в переносном смысле прижал к горлу того, кто курировал грант, и заставил лишить её финансирования, чтобы вернуть в Штаты.

— Теперь ей нужно найти больше денег, чем она зарабатывала за всю жизнь, чтобы продолжить программу. Поэтому я предложил ей сделку. И, Колт, мне нужна твоя помощь.

Я провожу рукой по волосам, отметив, что давно пора подстричься.

— Ты знаешь, я помогу тебе чем смогу, Ричард. Но не уверен, что смогу быть полезен двадцатилетней, которая мечтает жить в хижине в Бирме. У нас нет ничего общего.

Он фыркает, опуская руки.

— Именно. Мы с ней договорились: она переезжает в город на полгода, чтобы закончить второй год ординатуры здесь, при условии, что потом я оплачу ей два года в её чёртовом Тимбукту.

Чёрт. Ещё одно напоминание, почему мне не нужны дети. Мои деньги тратятся на меня, а не на ерунду вроде этой волонтёрской программы, когда она могла бы вернуться домой, зарабатывать нормальную зарплату ординатора и проводить время с отцом.

— И где тут в этой схеме я?

Ричард бросает взгляд на дверь, и я прислушиваюсь — из коридора доносится смех хирургической бригады. Он кивает, и я поднимаюсь, чтобы закрыть дверь. Похоже, то, что он собирается сказать, не должно выйти за пределы этого кабинета.

— Аннализа хочет стать хирургом, и это проблема номер один.

Я слегка опешил.

— Ты же не против, что она идёт по твоим стопам? — Ричард был в восторге, когда её приняли в медшколу. Неделями хвастался её результатами MCAT (*MCAT — это вступительный экзамен в медицинские школы, проверяющий знания по наукам и критическому мышлению.) всем, кто готов был слушать. Уговаривал поступить в свой альма-матер. И теперь слышать, что её хирургическая программа для него — проблема, мягко говоря, странно.

Он смотрит жёстко.

— Нет, — и понижает голос. — Ты же знаешь, что я в целом думаю о женщинах-хирургах.

Его взгляд снова скользит к двери, чтобы убедиться, что она закрыта.

— Я горжусь Аннализой, не пойми неправильно. Она умная, добрая. Я не сомневаюсь, что из неё получится отличный врач. Но я бы хотел, чтобы она выбрала специальность получше — дерматологию, семейную медицину или акушерство. Может, патологию или работу судмедэкспертом, если захочет. Но суть в том, что у неё нет того, что нужно хирургу, и если она пройдёт ординатуру здесь, в реальных условиях, то поймёт это гораздо раньше.

Ричард и раньше не скрывал своего пренебрежения к женщинам-хирургам. Не секрет, что он предпочитает мужчин в ординатуре и рекомендует на руководящие должности только их. Лично я считаю, что мизогинии не место в больнице. Мне важно одно — чтобы тот, с кем я работаю, делал свою работу как положено и не мешался под ногами.

Ричард же не раз заставлял женщин менять специальность или вовсе уходить из программы. Но я не думал, что он так относится и к собственной дочери.

— Всё ещё не понимаю, причём тут я.

— Хочу назначить тебя её наставником.

Я стону и со стуком ставлю термос на его стол, опуская предплечья на колени.

— Ты же знаешь, как я отношусь к студентам, которые ходят за мной хвостом.

Технически, у второго года нет закреплённого наставника. Они свободнее, чем интерны, и могут работать с любым врачом, у кого есть время. Но я никогда не терпел, чтобы за мной долго наблюдали. В операционной люблю порядок и эффективность, не трачу время на объяснения, почему делаю то или иное. Мне не нужен нервный новичок с дрожащими руками, пересекающий стерильное поле или задевающий стол с инструментами. И уж тем более не хочу следующие полгода нянчиться с его дочерью.