– Ты пропустила все веселье, пока принимала ванну в обнимку с методичкой по сердечно-легочной реанимации, – буркаю я, лежа на кровати с плюшевым самолетом под головой вместо подушки.

Мэнни корпит за столом над биографией Мигеля де Сервантеса, произведения которого они будут изучать на испанской литературе через две недели. С таким отцом братишка закончит школу экстерном.

Озадаченная сестра садится рядом, и я пересказываю ей нашу воспитательную беседу внизу. Она внимательно слушает, а затем подходит к окну, чтобы убедиться в моих словах.

– Я уже проверяла. Там тонкие проводки по всей раме, а на стекле в углу датчик с красным индикатором. И в нашей комнате такой же. Окна теперь открываются только на проветривание, – комментирую ее тщательный осмотр.

– Странно. Зачем? У нас высокий забор вокруг дома, да и замки надежные.

Принимаю положение сидя и пожимаю плечами, пропуская пальцы под волосами.

– Паранойя? Он стал шизиком, так что неудивительно.

– А ты сильно хочешь на свою тусовку?

– В «Турбо» сегодня отмечают пять лет со дня основания. Конечно, хочу. Но что это изменит?

Эм глубокомысленно закусывает указательный палец, а затем упирается ладонями в стол и шепчет Мэнни:

– Если зайдет папа, скажи, что мы с Кэти делаем друг другу педикюр.

Он кивает, даже не уточняя, что такое педикюр, ну а я уточняю:

– Почему педикюр?

– Потому что у тебя не бывает маникюра, – улыбается она ласково, а я прикрываю веки в недовольстве.

Оцениваю свои короткие ногти с не очень ровными белыми краями и вспоминаю, что уже месяца три собираюсь купить пилку взамен потерянной. Эмма права, но лучшая защита – сделать вид, что так и было задумано. Мой личный тренд. Кто-то же становится законодателем моды? Может, я и буду тем самым законодателем? Удобно, не мешает держаться за грипсы12, экономится уйма времени и денег.

А еще я невовремя вспоминаю о Мягколапке и, как следствие, Доминике. Этого парня стало слишком много в моей жизни и моих мыслях. Я не видела его Валенсию, но готова поклясться своими десятью огрызками: у нее совершенные ноготочки.

– У моих ногтевых пластин аллергия на лак и непереносимость длины, – оправдываюсь я перед Эммой, издевательски перебирая пальцами в воздухе.

– С таким букетом непереносимостей, как у тебя, люди не живут.

– Я избранная.

Тихонько хихикнув, сестра подзывает к себе:

– Идем за мной, избранная. Я тебе кое-что покажу. Только ни звука.

Заинтригованная ее авантюристским выражением лица, пихаю телефон в карман и без лишних вопросов следую за ней. Все равно в заточении делать нечего, а к завтрашнему семинару я подготовилась еще вчера.

Мы с Эммой пересекаем темный коридор, освещаемый тусклыми бра, и, крадучись, спускаемся по лестнице. На носочках проходим мимо кабинета, не задерживаясь ни на секунду. Тонкая полоска света из-под массивной дубовой двери и приглушенный голос ведущей новостей указывают на место присутствия отца, но мы сворачиваем направо в сторону гостиной. Паркет поскрипывает от наших шагов, и в вечерней тишине эти звуки кажутся предательски громкими. Мы не делаем ничего предосудительного, но по телу пробегает волнительная дрожь при мысли о том, как за спиной внезапно гремит рассерженный голос папы, поймавшего нас на месте преступления. Сердце ускоряет биение, запуская адреналиновые реакции. Что затеяла сестра? Тайные приключения – совсем не про нее.

Проходя мимо прихожей, она шепчет:

– Возьми уличную обувь.

Я недоуменно развожу руками, но она делает поторапливающие движения кистями, вынуждая подчиниться. Хватаю новенькие кожаные «мартинсы», в которых я собиралась на тусовку, и мы продолжаем путь, пока не останавливаемся у невысокого комода, где мама хранит всякие удобрения. Комната большая и светлая днем, но и при выключенной люстре сюда проникает свет через огромные окна, вдоль которых расставлены кашпо и контейнеры с разнообразными редкими растениями. Мама увлекается разведением экзотики и продает ее через свою группу в соцсети.

В носу свербит от высокой концентрации пыльцы, витающей в воздухе. Что интересного Эм покажет в оранжерее? Она загадочно поигрывает пальцами по лакированной поверхности комода. Стену над ним украшает наша единственная семейная фотография, где в сборе все пятеро. Не люблю этот снимок, так как я на нем безобразна. Отвожу взгляд к сестре и спрашиваю одними губами: «Что дальше?»

– Помнишь, когда мне было пять, я лежала в больнице со сломанной ногой? – произносит систер полушепотом, и я подтверждаю кивком.

Мне было три года, но образ ноги в гипсе, подвешенной на ремне, клеймом отпечатался в памяти. Я решила, что Эмма навсегда останется калекой, и мы не сможем играть в догонялки. Горе у меня было масштабное.

– По официальной версии я неудачно упала с дерева в саду, а на самом деле провалилась сюда. – Эмма хватается за декоративный штырь в углу комода и, поднатужившись, тянет его на себя.

Конструкция со скрежетом поддается и отделяется от стены. В полнейшем недоумении делаю шаг назад, чтобы не удариться об открывающийся тяжелый корпус. Позади него обнаруживается черная зияющая дыра. Увидев мою ошарашенность, сестра торопливо объясняет:

– По словам мамы, это эвакуационный лаз, построенный во времена революции на случай нападения или поджогов. Ты вряд ли помнишь, но раньше здесь была небольшая дверь. Я открыла ее из любопытства, ну а дальше ты знаешь. Я тогда ужасно перепугалась, и родители строго-настрого запретили мне говорить об этом люке. Они боялись, что ты полезешь туда тоже.

Раздосадованно щипаю Эмму за нос:

– Предательница!

Она потирает покрасневший кончик и спрашивает с откровенным недоверием:

– Хочешь сказать, ты не сунулась бы сюда?

– Конечно, я бы это сделала! Но это не отменяет того факта, что ты до сих пор молчала.

Эх, сколько возможностей упущено! Вздыхаю с сожалением из-за того, что мне не поведали об этом потайном ходе. Фантазия о том, как все ложатся спать, а я убегаю тайком… Стоп. А куда бы я убегала? До некоторых пор я была вполне примерной девочкой, а потом выросла и могла уходить без спроса.

Кроме сегодняшнего вечера.

Кому скажешь, что в мои девятнадцать меня запер отец, не поверят.

– Все равно родители потом поставили здесь комод, и я долгое время считала, что туннель замурован, – продолжает сестра тихим голосом.

Я бесстрашно заглядываю в дыру и вижу лишь верхний конец поржавевшей лестницы, приделанной к каменной кладке. В ноздри ударяет сырой затхлый запах, и я кое-как сдерживаю чих. Включаю фонарик на телефоне и свечу вниз, чтобы проверить глубину. Метра полтора. Зато по ширине без проблем влезет пара-тройка человек.

– Куда он ведет, интересно? – любопытничаю я в пустоту.

– В наш гараж. Родители, видимо, оставили этот выход на экстренные случаи вроде пожара.

Услышанное заставляет выпрямиться и вытаращиться на сестру:

– А ты откуда знаешь про выход, если упала и сломала ногу на входе?

Эмма горделиво расправляет плечи и расплывается в довольной улыбке:

– Я готовилась к первой сессии, и папа не пускал на свидание с Маркусом. Решила попытать удачу.

– Да ты… Оторва! – шиплю я в восхищении, будто она поделилась тем, что стала нобелевским лауреатом, а не созналась в самом страшном своем проступке. Одобрительно похлопав Эм по плечу, заключаю: – Горжусь тобой.

И это кристальная правда. Эмма обладает мягким, покладистым характером. Словом, мечта родителей-диктаторов (в нашем случае – отца-диктатора). Тот факт, что она осмелилась на побег, заслуживает рукоплесканий.

– Как ты доберешься? С Крисом? Или на такси?

Раздумываю, посвящать сестричку в свои сердечные дела или нет. Если расскажу о нашей ссоре, это еще больше настроит ее против него. А если признаюсь, что мой парень понятия не имеет даже о половине моей байкерской жизни, то она окончательно поставит на нас крест. Кристиан считает, я бываю там редко и уж точно не разъезжаю на чужих мотоциклах, участвуя в заездах.