– Это память.

– Окей. Завтра после обеда можете забрать. Будет, как новенькая.

На следующий день предстояли похороны, наконец выдали тело. Я приехал туда ещё утром, хотел поддержать, но больше мешал. В большом доме царстовали тоска и деловитость. Тетя Ира, мать Вадима, тонко и горько всхлипывала за дверью в спальне. Кто-то мерно бубнил, ее утешая. Зеркала завешены, Господи, даже телевизоры. А на кухне – работа. Незнакомые мне женщины закатив рукава пекли тонны блинов, длинный стол в гостиной был уставлен яствами, но новые тарелки и блюда все носили и носили. Работа эта длилась и всю похоронную профессию и сами похороны.

На улице потеплело. Снег не растаял, но дороги развезло и с неба бесконечно моросило. Земля, который закидывали опущенный гроб слиплась мокрыми и мерзлыми комками, пачкая все вокруг. Мне все не верилось, что закапывают именно Вадима, того, кто я знал добрых двадцать лет.

Лишь в доме, когда все уселись за стол и принялись есть и пить, пытаясь согреться, я смог поговорить с Риткой, сестрой Вадима. Она уже не плакала, но лицо ее опухло, делая куда старше, чем есть.

– Кто мог это сделать? – хрипло спросила она. – Он же безобидный был…больше понтов и спеси, чем вреда. Добрый он был. Животных любил, детей…Катька моя младшая не понимает ничего, все спрашивает, где дядя Вадим…

Монолог ее прервался тяжким вздохом, грудь задрожала, она сжала кулаки удерживая себя на грани отчаяния.

– Я найду, – сказал я.

– Знаю…– она нервно оглянулась прислушиваясь к гулу из соседней комнаты, в которой шла трапеза. – Я ведь в горе и суматохе забыла совсем, Аскар…

– Да?

– Девушка у него появилась. Не какая-то блядь, как обычно…Он сказал, знаешь, он сказал она особенная.

– Это как?

– Сказал все изменится. Она не такая, как все. Что он любит ее по настоящему. Я посмеялась только тогда, но он ведь правда изменился. Все думал о чем-то, совсем в себя провалился. А я вспомнила только сегодня, не было ее на похоронах, этой девушки, а вдруг она и не знает, что ее любимый умер…вдруг ей не сказал никто, Аскар, ужас какой…

Она все же заплакала, я прижал ее к себе неловко похлопывая по спине. Уходя подозвал к себе Руслана.

– Баба у него была. Ритка сказала. Какая-то особенная. Никому из наших он про нее не говорил.

– Учту, – кивнул Руслан.

Особенная, хмыкнул я. Сел в автомобиль, за руль, благо поминальной горькой водки я не пил. Сидел несколько минут разглядывая морось на лобовом стекле. Стемнело совсем уже, хотя время только шесть будет. Сергей отзвонился – училка на работе еще, на продленку оставили. Я докурил сигарету и направился в центр, к ювелирной лавке.

Чайная пара уже была готова. Мастер был прав – как новая. И нежный перламутр блюдца, и позота еще недавно отбитой ручки, и легкая шершавость донышка чашки с серийным номером. При мне набор упаковали в красивую, но неброскую коробку заполнив ее бумажной стружкой для безопасности.

– Спасибо, – поблагодарил я, оставив на стеклянной стойке сумму втрое превышающую прайс.

Это был ужасный день. Сегодня человека, которого я знал с детства, одели в чопорный костюм, которые он ненавидит, напудрили его лицо, а затем закопали в землю. Сегодня я обнимал его мать, говоря неловкие слова утешения, которые ничем ей не помогут, ничего не поможет. Сегодня я глотал горький сигаретный дым, вместе с ним заполняясь вязким чужим горем, которое ложилось поверх моего и душило, душило меня.

Сегодня должно было случиться что-то хорошее. Поэтому я поехал к дому учительнице первого Б, Коротковой Нине Андреевне. Наверное, продлёнка уже закончилась.

– Кто там? – настороженно спросила она из-за двери.

– Аскар, – ответил я и зачем-то добавил. – Владленович.

Дверь отперлась. Нина тоже была заплаканной. Я заглянул за ее спину – гораздо лучше, чем было. Пусто, чисто. От этой пустоты еще больше выпятилась и полезла в глаза нищета, до этого хорошо замаскированная уютом.

– Спасибо, – сказала она. – За клининг и вообще…одна бы я не справилась.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Мне это ничего не стоило.

– Хотите чаю?

Я почему-то согласился. Разулся. Прошел за ней на кухню в форме буквы Г, с газовой колонкой на стене, словно в детство вдруг попал, к бабушке. Сел за стол, на одну из разномастных тубуреток, отодвинув в сторону коробку с рукоделием. Посуды целой почти не осталось, та что была, тоже вся разная. Мне чай налили в большую синюю кружку со сколом по краю. У меня за этот день чай разве что из ушей не лился, но я почему то сделал глоток, потом еще один. Коричневая коробка стояла рядом со мной на столе. Я чуть подтолкнул ее к Нине.

– Это вам.

– Мне?

– Вам, – подтвердил я.

Нина открыла коробку. Потом замерла. Подняла на меня растерянный взгляд.

– Это та же самая пара?

– Да. Склеена, отреставрирована. Один старый скол на донце мастер убирать не стал.

– Это я уронила, когда мне шесть было…бабушка ругалась, я плакала, а сейчас все бы вернула…

И бросилась ко мне вдруг, так порывисто, что я отреагировать не успел. Сбила соседнюю табуретку, та с грохотом упала, едва не сломав мне ногу. А Нина – она мне поцеловала. В колючую, пропахшую сигаретным дымом щеку. Я успел уловить, чем пахнет она. Детством. Корицей. Яблочным шампунем.

Она отодвинулась от меня, отошла на несколько шагов в сторону. Посмотрела широко распахнутыми серыми глазами, в них, в этих глазах небо, именно такое сегодня висело над кладбищем, принимающим в свою землю тело моего друга.

– Спасибо, – сказала Нина. – Для меня такого никто не делал. Никогда.

Определённо, в каждый поганый день должно случиться нечто прекрасное.

Дни были – один сумасшедшее другого. В нормальной жизни среднестатистического преподавателя такого точно не должно было быть. В четверг, спустя неделю после того самого рокового четверга, когда я так не вовремя прошлась по парку рабочий день у меня был достаточно коротким, но предстояло вести кружок в том самом ДК. Я едва успела перекусить после школы, когда в мою дверь позвонили. За дверью стоял Руслан, помощник Аскара, я успела вникнуть в бандитскую иерархию.

– Собирайтесь, нужно поговорить.

Я молча оделась. Особой злости на этих конкретно бандитов у меня уже не было, они мне вон квартиру отчистили после погрома, да и охраняют, поэтому я не спорила.

– Я готова.

– То самое пальто?