– Я собираюсь на похороны Фрэнка, отдать дань уважения, оплакать погибших, исполнить свой христианский долг.

– Не проявляй неуважение к Богу в этом доме, сынок. Не тогда, когда я знаю, что ты сделал, что ты продолжаешь делать.

– Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать твою лицемерную чушь, – бормочу я, обходя его стороной, чтобы уйти без боя, но, похоже, он в настроении для этого сегодня.

– Ты будешь стоять здесь столько, сколько я захочу, – он хватает меня спереди за футболку, дергая к себе, так я чувствую запах спиртного в его дыхании.

Я бы позволил ему ударить меня. Я мог бы позволить ему причинить мне боль за то, что я ничего не предпринял раньше в отношении Сайласа. Я мог бы стоять здесь и позволять ему вымещать свою боль на моем теле и продолжать быть козлом отпущения за смерть мамы.

На мгновение я хочу этого. Стремление почувствовать острую боль все еще живет прямо под моей кожей, ожидая момента выбраться наружу.

Но я не сделаю это. Потому что она ждет меня, и я дал ей слово. Я борюсь с этим побуждением, потому что хочу быть тем человеком, который ей нужен. Человеком, к которому она бежит, когда мир причиняет ей боль, не наоборот.

– Я не позволю тебе наказывать меня за то, что было несчастным случаем, – я обхватываю его запястья, болезненно сжимая, когда отрываю их от материала своей футболки. – Ты не можешь играть в Бога просто потому, что скучаешь по маме.

Выражение его лица можно описать только как состояние полного шока, смешанного со страхом. Он знает, что я бы убил его в драке; он знает, что он делал со мной все эти годы, что я позволял ему делать без каких-либо последствий.

– Несчастный случай? Если бы ты хоть раз вел себя нормально, она бы все еще была здесь! – насмехается он. – Даже в детстве ты не мог следовать правилам, и я клянусь, ты научишься дисциплине в этом доме.

Он поднимает руку, чтобы влепить мне пощечину.

– Тебе лучше быть готовым к тому, что произойдет после того, как ты это сделаешь. Я знаю, что могу выдержать твой удар — ты уверен, что сможешь выдержать мой, летящий тебе в обратку? – предупреждаю я. – Или я дам своим друзьям согласие, которого они уже так долго ждут.

– Ты не сделаешь этого, – выдыхает он.

– О, я сделаю, – ухмыляюсь я. – И ты должен знать, они не любят отцов, которые относятся к своим детям, как к дерьму. Так что, прежде чем ты ударишь меня снова, спроси себя, готов ли ты ответить за свои грехи, папа?

На этот раз, когда я двигаюсь мимо него, он позволяет мне уйти, пребывая в собственном страхе о наказании.

Я думаю насчет того, что произошло бы, если бы он изменился, смог бы я заставить себя простить ему все издевательства за эти годы. Полагаю, это заняло бы время, но я бы сделал это, потому что позволял ему делать это слишком долго. Я практически давал ему разрешение на это. Я бы дал ему возможность.

Но тигры не меняют своих полос, не в одночасье, и я бы пересек этот мост, если бы он когда-нибудь был построен.

Когда за мной закрывается дверь, я оставляю все там.

Потому что есть нечто гораздо более важное, требующее моего внимания.

Сэйдж прислонилась к капоту своей машины, скрестив руки на груди, на носу у нее черные солнцезащитные очки. Двойная юбка обернута вокруг ее талии, демонстрируя ее красивые ножки, которые я люблю ощущать сжимающими меня, когда я похоронен глубоко в ней.

У меня слюнки текут при виде ее губ, накрашенных в ярко-красный.

Ядовитое яблоко.

У меня возникает безрассудное желание съесть ее помаду. Размазать по всему ее подбородку своим поцелуем, всеми грязными штучками, которые я бы с удовольствием сделал с этим покрытым ядом ртом.

Так что это то, что я делаю, потому что я и без того имею низкий контроль импульсов, а рядом с ней это кажется абсолютным.

Я прижимаюсь губами к ее губам, не беспокоясь о том, что помада оставит след на моей собственной коже. Я впитываю Сэйдж, как воздух, чувствуя, как она оживает под моими прикосновениями. Мой адский огонь и святая вода. Иногда она милая, а иногда может сжечь мир дотла.

И мне нравится просыпаться, не зная, какую из них я получу.

Мои руки опускаются под ее юбку, массируя ее попку большими пальцами. Прежде чем скользнуть вверх, мои пальцы задевают выпуклость на коже чуть выше ее левой булочки. Гордость переполняет меня.

– Как заживает? – бормочу я, отстраняясь, чтобы позволить ей ответить.

У меня сжимаются пальцы на ногах от осознания того, что она была помечена мной не только физически.

Мои инициалы клеймят ее прямо на поверхности ее задницы, именно так, как я и говорил ей, что сделаю это. Она носит этот тонкий готический шрифт, как сверкающее украшение, и каждый раз, когда я вижу это, мое нутро переполняют эмоции.

– Хорошо. Все еще немного болит, но мне вроде как нравится это, – она прикусывает мою нижнюю губу, игриво оттягивая ее.

– Да? Тебе нравится небольшая боль, ТГ? – ухмыляюсь я, смотря на нее свысока, поднимая руку, чтобы приподнять и зафиксировать очки у нее на макушке так, чтобы я мог видеть ее глаза.

– Только когда я знаю, что ты будешь лучше зализывать.

Я всегда думал, что влюбленность в Сэйдж будет наихудшей ошибкой в моей жизни. Что она сделает меня слабым. Что она погасит пламя, которое всегда пылало так горячо во мне.

Но она – кислород, постоянно подпитывающий меня, к лучшему это или к худшему. Она разожгла меня сильнее, заставила гореть еще жарче, придала мне сил.

Я прошел через ад — мы прошли через ад, — но я был благодарен за это. Потому что я никогда не смог бы распознать ее благодать, никогда не узнал бы, что такое грех.

Ты никогда действительно не поймешь, насколько ты испорчен, до того момента, пока ты не попробуешь полюбить кого-то.

Ее глаза сияют ярко-голубым, и это заставляет меня склонить голову набок.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я, практически видя, как вращаются шестеренки в ее голове.

– О твоих глазах, – бормочет она. – Это было первое, что я заметила, когда вернулась сюда. Они казались такими пустыми, но теперь они другие. Менее пустые.

– В том-то и дело, детка, – я заправляю прядь волос ей за ухо. – Когда мы расстались, ты напомнила мне, насколько пустым я являюсь. Насколько, черт возьми, пустым я всегда был. Единственное, что наполняет меня, – это ты, и это видно.

Это истина.

Каждая частичка этого.

– Как все прошло? – спрашивает она, обнимая меня за талию.

– У меня нет кровотечения, так что это начало, – смеюсь я. – Впрочем, я не беспокоюсь о себе. Ты готова?

Она тянется вверх, нежно пальцами перебирая мои волосы.

– Меня бесит, что его собираются хоронить рядом с моей сестрой, но, думаю, я готова на все что угодно, когда ты рядом со мной.

Ухмылка расползается по ее щекам, когда она наклоняется ближе ко мне, ее губы касаются моих.

– Мой Бог Огня.

– Бог Огня, угу?

– Ага, – мурлычет она, улыбаясь мне из-под длинных ресниц. – Всегда готов пылать. Такой яркий. Если что-нибудь случится, я знаю, ты будешь рядом, чтобы подать мне спичку.

Золотое ожерелье, которое она носит, блестит на солнце.

– Я всегда буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

– Потому что ты решил сохранить меня? – шепчет она.

Перед нами горы, обстоятельства, которые вне нашего контроля, и даже если мы позаботимся обо всем с нашей стороны, есть люди, которые знают о нас. Которые знают, что мы в шаге от них.

Пройдет немного времени, прежде чем они создадут больше препятствий, чтобы остановить нас. Чтобы попытаться разорвать нас на части. Мы больше не охотники, мы скоро окажемся добычей. Но все мы готовы ко всему, что нас ждет.

Даже если они не придут за нами, мы убедимся, что семьи пропавших девушек получат ответы. Как бы ни было неприятно, мы убедимся, что нужные люди узнают то, что здесь происходит, и смогут остановить это. Даже если это подразумевает, что мы погибнем в процессе.

Это была маленькая победа. Оборвать жизнь человека, который бросил Роуз в этот беспредел, но это не конец. Не во всем, теперь мы знаем. На кону слишком много жизней, и даже несмотря на то, что я никогда не считал себя героем, я порядочный человек, несмотря на мою репутацию.