Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, вынужденная физически останавливать себя от того, чтобы не уткнуться носом в его кожу и не вдохнуть его запах. Остатки дневного одеколона и землистый запах конопли71 прилипли к нему, как перчатка.
Раньше его толстовка была моей любимой вещью для сна – из-за запаха, тепла и комфорта. С удивительной мягкостью он усаживает меня на островок, мои ноги свисают с края.
– Оставайся здесь, – приказывает он, голос хриплый, возможно, от того, что только проснулся или потому что курил. В любом случае, я хочу слушать его еще.
Когда он отворачивается от меня, лунный свет улавливает его спину, и на этот раз меня застают врасплох не накачанные мышцы.
Дело даже не в татуировке, которая тянется от лопатки к лопатке. Крылья ангела целуют каждый изгиб его плеча, и тело привязанного человека, к которому они прикреплены, вытатуированы чернилами по центру его позвоночника.
Нет, дело не в том, как это красиво смотрится на его теле.
Дело в шрамах.
Некоторые полностью зажили, впали и слегка обесцветились. Другие – пыльно-розовые, что указывает на то, что процесс их заживления только начался. Но есть несколько, которые все еще красно-алые от раздражения, едва зарубцевавшиеся, и выглядят так, будто могут внезапно разойтись в любую секунду.
Они тянутся прямо от низа татуировки, вплоть до впадины его позвоночника. Их несколько, некоторые не выглядят здоровыми, как будто их повторно вскрывали слишком много раз.
Он возвращается, принося уже открытую аптечку, кладет ее рядом со мной, доставая из нее какие-то предметы.
– Я в порядке. Тебе не нужно этого делать.
– Заткнись. Я виноват, что ты уронила стакан. Позволь мне исправить это, – он наклоняется, обхватывает пальцами мою лодыжку и поднимает ее вверх, так он может лучше осмотреть повреждение.
Между нами повисает молчание. В нем нет неловкости или напряжения. Оно комфортное.
С помощью зубов он разрывает упаковку спиртовой салфетки, от резкого запаха у меня тут же начинает жечь в носу. Я ненавижу этот запах так сильно, он вынуждает меня вздрагивать.
– Ты в порядке?
Я киваю.
– Ага. Просто ненавижу этот запах. Напоминает мне о «Монархе». Клянусь, они пропитывали коридоры этим дерьмом каждую ночь, – он трет салфеткой мою кожу, вызывая жжение на моей ноге. Я смотрю вниз на него. – Что ты здесь делаешь?
– Убеждаюсь, что ты в безопасности.
Мое сердце учащенно бьется.
– Не знала, что тебе не все равно.
– Я бы не хотел.
Ай. Полагаю, я это заслужила.
– Похоже, у тебя это неплохо получается. Привык обрабатывать раны?
На его лице появляется ухмылка.
– Алистер разбивал себе костяшки пальцев довольно много раз за годы, что мы дружим. Должно быть, научился в какой-то момент, иначе он, возможно, истек бы кровью.
– А шрамы на твоей спине? Их тоже обрабатываешь ты? – спрашиваю я, понимая, что не имею абсолютно никакого права знать правду о них, но все равно хочу этого.
Он чуть сильнее надавливает на мою свежую рану, заставляя меня слегка дернуться.
– Не задавай вопросов, на которые ты не готова услышать ответы, Театральный Гик.
У меня спазмы в груди, когда я слышу, как он меня называет. В какой-то момент я ненавидела слышать это прозвище, но когда я находилась в тех четырех стенах, я была готова отдать все что угодно, чтобы услышать, как он говорит это снова.
– Кто сказал, что я не готова к ним? В какой-то момент я умоляла тебя о них и едва получала что-то от тебя. Я всегда была готова к твоим истинам, Рук.
Чем ближе мы становились в прошлом году, тем больше я чувствовала, как он прятался от меня, давал мне лишь кусочки, которые хотел, в то время как я показывала ему все свои скелеты в шкафу. Не думаю, что он когда-то действительно доверял мне.
Но все, чего я хотела, – это понять его лучше. Узнать его, а не только его имя, как все остальные. Я хочу знать, что движет им. Его мечты, если они у него остались на данный момент. Его ночные кошмары.
Я просто хочу узнать его.
– Что случилось с тобой? – спрашиваю я, надеясь, что он мне что-нибудь расскажет. Что угодно.
– Со мной ничего не случилось. Я сам с собой это сделал, – ворчит он, хватая бинт рядом со мной. – Ну, Тэтчер резал, но я об этом попросил.
– Что? Почему? – я хмурю брови, сбитая с толку.
Когда я впервые увидела их, подумала, что жесткое обращение со стороны его отца переросло в большее, чем просто разбитые губы и подбитые глаза. Я не ожидала, что он скажет об одном из своих лучших друзей.
Их отношения друг с другом являются загадкой. Не имеет значения, сколько они тебе расскажут, ты все равно никогда не сможешь постичь глубины, на которые они готовы спуститься друг ради друга.
А Рук – самый сложный из них всех.
Головоломка, которая становится только запутаннее с добавлением кусочков.
Но все же я хочу разгадать его. Исследовать и расшифровать каждую его частичку, каждый день искать ответы к его тайне, потому что это то, что он заслуживает.
Кого-то, кто никогда не откажется от поиска, чтобы отыскать его.
Нежными движениями он оборачивает бинт вокруг моей ступни несколько раз, завязывая кончики в верхней части, когда заканчивает.
– Это было наказание, – говорит он, все еще сопротивляясь мне, прежде чем вернуть аптечку обратно, откуда взял ее ранее. Он возвращается на кухню, прислоняясь к стойке напротив меня, скрещивая руки на груди.
– С чего бы это Тэтчу понадобилось наказывать тебя? Что ты сделал ему?
– Кроме того, что чертовски раздражаю его? Ничего, – он наклоняет голову влево, сильно хрустя шеей. – Я хотел наказать себя. Я хотел, чтобы он меня порезал. Я мог бы сделать это самостоятельно, но это ощущалось эгоистично. Поэтому я позволил сделать это ему.
Холодный озноб пробирает меня до костей, а по коже разбегаются мурашки.
– За что?
Он смотрит на меня убийственными глазами, и даже в темноте они все еще такие чертовски светящиеся.
– За тебя.
Пустота в моей груди пульсирует. Я не думала, что что-то еще внутри меня может сломаться, но что-то делает это. Рушится.
– Я попросил его порезать меня, потому что мне нужно было наказание за доверие тебе. За то, что позволил себе быть слабым.
– Рук, я не понимаю, – бормочу я.
– Если мой отец чему-то и научил меня, так это тому, что у каждого из нас есть грехи, за которые мы должны отвечать. Последствие наших поступков. Я бы предпочел держать под контролем меру наказания, которое произойдет со мной за то, что я сделал.
Просто есть некоторые вещи, которые не заслуживают прощения, Сэйдж.
Все это время он причинял себе боль ради чего? Потому что он доверился мне? Из-за того, что он сделал?
– И поэтому ты позволяешь ему избивать себя?
– Мне нравится боль. Я живу ради нее, – он пожимает плечами, и его признание режет меня по живому. Он собирается всю свою жизнь причинять себе боль только для того, чтобы расплачиваться за ошибки, которые сам даже не совершал. Он настолько настрадался, так сломлен, что боль является единственным освобождением, которое у него есть.
– Я в это не верю. Это не может быть причиной...
– Причина в том, что я убил свою мать, – его ноздри раздуваются. – Это то, что ты хотела, чтобы я тебе рассказал? Ты хочешь эту уродливую, горькую, гребаную правду, Сэйдж? Я убил свою маму.
Он тяжело вздыхает, проводя пальцами по волосам.
– Мы возвращались домой из школы. Она разговаривала по телефону с моим отцом, болтая о том, чтобы захватить тайской еды на ужин. Это был настолько обычный день, я никогда не думал, что что-то плохое может случиться в такой день, как тот, – он качает головой. – Этого не должно было произойти. Не с таким человеком, как она.
Я сижу здесь, застыв, впитывая каждое его слово, ощущая нутром каждую частичку его прошлого.
– Я вел себя как придурок, пиная спинку ее сиденья. И она обернулась, чтобы отругать меня за это, – его грубый голос слегка срывается. – Не было никакого способа, чтобы она увидела, как машина перед нами ударила по тормозам. Времени было недостаточно, чтобы затормозить. Все было как в тумане, потому что у меня болела голова, но я помню, что кто-то вытащил меня из машины, унося в безопасное место прямо перед тем, как весь автомобиль загорелся. Он был охвачен оранжевым заревом и дымом, настолько сильно, что я не мог даже разглядеть ее внутри. Я думал, что она выбралась. Что кто-то ее спас.
