– Это Леви тот, кто увлекается баскетболом? Или это просто показуха? – я сую одежду в выдвижной ящик, оглядываясь через плечо, обнаруживаю, что он уже пристально смотрит на меня.

– Да, и он неплох в нем. И станет лучше, как только научится самодисциплине и когда поймет, что избиение его неорганизованного брата не делает его классным.

Я смеюсь, не особо задумываясь, прежде чем заговорить.

– Ты знаешь, что Розмари пробовалась в черлидинг, когда мы были маленькими? Мы не спали всю ночь, повторяя движения, а на следующий день она все же забыла их все до единого.

Не знаю, почему я ожидала, что он рассмеется или хотя бы улыбнется. Просто приятно говорить о ней в позитивном свете. Вспоминать ее такой, какой она была, а не то, что произошло с ней.

Однако, она навсегда останется больной темой, зияющей раной, и разговоры о ней, возможно, делают положение вещей хуже для него.

– Прости, я не хотела упоминать ее.

– Все в порядке. Я не против. Мне нравится слушать воспоминания других людей о ней.

Но это не так легко. Это никогда не бывает легко.

– Я знаю, наверное, тебе тяжело, – говорю я, – то, что я здесь. Видеть меня. Я знаю о нашем сходстве. Я могу остановиться в отеле или остаться в общежитии. Мне не обязательно быть здесь, если это слишком для тебя.

Он сразу ничего не говорит, сводя меня с ума от мысли, что, черт возьми, творится у него в голове прямо сейчас.

Я – живое напоминание о том, что он потерял, и для парня в трауре я не та, кого он хочет видеть каждый день. Я знаю это.

– Все тяжело. Просыпаться. Дышать, – он вздыхает. – То, что ты здесь, не так уж и тяжело. Это единственное легкое обстоятельство в моей жизни. Потому что я смотрю на тебя и понимаю, что частичка ее души выжила. Что частичка ее живет в тебе.

У меня пересыхает в горле, как будто мой рот набит ватой. Я наполовину теряю дар речи, наполовину взволнована. Я знаю, что такое мышление не может быть здоровым, не для него. Но я не способна сказать что-то еще.

— Я...

Я резко замолкаю, когда оборачиваюсь, обнаруживая Сайласа рядом с собой. Его незаметные движения удивляют меня, но расстояние между нами заставляет меня чувствовать себя неуютно. Я натыкаюсь спиной на ручки комода, чувствуя, как дерево впивается в кожу, когда я пытаюсь увеличить расстояние между нами.

Он близко.

Слишком близко.

– И я сделаю все, чтобы защитить эту частичку, – его голос щекочет мне лицо, а я пытаюсь найти наилучший выход из ситуации, в которой оказалась.

– Сайлас, что ты делаешь? – мягко спрашиваю я, беспокоясь за него, волнуясь за него.

Эти застывшие глаза тают, черты его лица заметно смягчаются, и на мгновение мне кажется, что это потому, что он может заплакать из-за моей сестры.

Я ошибаюсь.

– Детка, – говорит он, и само это слово звучит так, как будто вырвано у него из груди. Так гортанно и болезненно, но я не его детка. – Я так сильно по тебе скучал.

Он прижимается ближе к моему телу, оттягивая самого себя все дальше от реальности и погружаясь в фантазию, которая никогда не станет реальной.

Я паникую, когда решительно кладу руки на его грудь, отталкивая его от себя со всей силой, на которую только способна.

– Сайлас! Я не Роуз! – кричу я.

Кажется жестоким говорить ему об этом вслух; я чувствую себя жестокой, лишь находясь в одном и том же пространстве с ним прямо сейчас. Я не собираюсь притворяться, что понимаю его внутреннюю борьбу, но я знаю, это не он. Это его разум разыгрывает злую шутку, его мозг проводит его через медленную форму пытки.

Он несколько раз моргает, хватается за голову и сжимает ее слишком сильно, чтобы чувствовать себя комфортно.

– Стоп, стоп, стоп, – бормочет он. – Нет! Это неправильно. Это неправильно. Ты не можешь так поступать...

Я знаю, он обращается не ко мне, к чему-то более темному.

Я никогда не думала, что мое нахождение в клинике «Монарх» было чем-то иным, кроме как кошмаром. Я хочу забыть, что вообще была там, но прямо сейчас то, что я там была, помогает мне в этой ситуации.

Потому что я вспоминаю об Эддисоне, старике, который сидел у окна.

Когда он страдал от жестких галлюцинаций, медсестры делали то, что называется «заземлением». Они пытались помочь ему сосредоточиться на вещах, которые были реальными, вместо вещей, которые были не в порядке, чтобы предотвратить психотический эпизод⁷⁰.

Я держусь на расстоянии, чтобы он не чувствовал себя в еще большей ловушке, чем сейчас.

– Сайлас, это я, Сэйдж, – мягко говорю я. – Мы в твоем доме, и ты в безопасности. Я знаю, это кажется реальным, но это не так. Они не реальны.

Его дыхание прерывистое, он стискивает зубы, начиная расхаживать.

Я знаю, насколько разрушительным для него был бы полный эпизод. Он может оказаться в ловушке на несколько месяцев, а то и лет. Я не хочу, чтобы это зашло так далеко, но все, что я могу сделать, это попытаться вернуть его обратно. Напомнить ему, что это его болезнь, а не реальный мир.

– Мы в твоем доме, Сайлас. С твоей мамой, твоим папой, Калебом и Леви. Мы реальные, и мы здесь ради тебя, ты понимаешь?

Сайлас Хоторн – яркий пример того, что любви недостаточно.

Если бы любви было достаточно, он не стал бы стремиться к неприятностям и тьме. Любви его родителей должно было быть достаточно, чтобы удержать его заземленным. Сдерживать его в рамках. Но это не так.

Если бы любви было достаточно, Рози была бы все еще жива. Потому что даже если бы вы забрали всю любовь в моем сердце к ней, всю любовь Рука, Тэтчера и Алистера, в Сайласе осталось бы ее столько, чтобы делиться бесконечно долго.

Этого было бы достаточно, чтобы спасти ее.

Если бы только любви было достаточно.

Мне физически больно смотреть, как он борется с этим. И я ничего не могу сделать, только наблюдать и надеяться, что он сможет вытащить самого себя из этого. Что он сможет прийти в себя и не принимать свою иллюзию за реальность.

Шаги замедляются, и он вдыхает через нос, выдыхая через рот, снова и снова, пока его дыхание не нормализуется. Моральное истощение на его лице очевидно, и я вижу, насколько он устал.

– Сайлас, – тихонько говорю я, нахмурив брови.

– Я в порядке, – выдыхает он. – Я в порядке. Я просто, мне нужно... – он перестает тереть виски.

– Могу я помочь? Что тебе нужно?

– Сон. Мне просто нужно немного поспать. Который час? – он лезет в передний карман, достает телефон, и экран загорается. – Я должен принять лекарства.

Я с облегчением возобновляю дыхание, которое задерживала, потому что он все еще принимает свои лекарства. Я знала, что галлюцинации были частью его повседневной жизни, и иногда они бывают хуже, чем другие, но я все еще переживаю.

– Может быть, тебе стоит подумать о том, чтобы поговорить со своим врачом о новом лекарстве или о другом графике приема? Или хотя бы поговорить об этом со своими родителями. С Руком?

Он вскидывает голову в направлении меня, устанавливая зрительный контакт.

– Дело не в лекарствах.

– Тогда...

– Я просто устал. Я давно не спал. Галлюцинации усиливаются, когда я не отдохнувший. Дело не в лекарстве, Сэйдж. Оно хорошо действует. Я в порядке, – заверяет он меня. – Прости меня за это. Это не было... — он замолкает. – Я знаю, ты не Роуз. Я знаю это.

Большие мешки у него под глазами частично подтверждают эту историю, и я понятия не имею о деталях его диагноза. Я знаю, что из-за сильного стресса от всего этого состояние может ухудшиться, а я хочу верить, что с ним все в порядке.

Но я боюсь за него.

Все, что требуется, – это одна ужасная галлюцинация.

– Все в порядке, я понимаю, – говорю я, лишь чувствуя, как быстро бьется мое сердце в груди. – Иди поспи немного.

Он кивает, засовывая руки в карманы, и идет в сторону двери. Он останавливается, хватаясь за дверную раму.

– Сэйдж, – бормочет он. – Я бы хотел, чтобы это осталось между нами. У каждого из нас прямо сейчас достаточно забот, и я не хочу, чтобы они беспокоились обо мне из-за одной галлюцинации. Особенно Рук. Он и без того бесится.