— Ты понимаешь, о чём я говорю.

— Да, понимаю. Всего лишь отмечаю, что технически подобное определение не противоречит фактам. Другой вопрос, что это совсем не так смешно, как многим из моих коллег кажется.

— Они изгнали тебя из столичного института…

— За ложь и клевету, да. И отсутствие рабочей этики. И бредовые идеи, впрочем, последний пункт не упоминался вслух; просто мне продолжали советовать “обратиться к менталисту”.

— Мне жаль…

— Для справки, я обращалась к менталисту. Как минимум чтобы удостовериться, что мой мозг функционирует нормально. Мне было исключительно сложно поверить, что цвет магического общества империи может слушать Лору и на полном серьёзе воспринимать её утверждения за “научный подход”. Я должна была удостовериться, что с моим восприятием всё в порядке. Потому что, чисто логически, если ты видишь что-то, чего не видит никто другой, это может быть признаком безумия. Но возможны и другие варианты. Как только я убедилась, что с большой долей вероятности не безумна, и собрала больше фактов, мне пришлось признать: бывают случаи, когда мир вокруг тебя некоторым образом “коллективно безумен”. И готов объявить безумцем любого, кто на это укажет.

37

Какое-то время в комнате было тихо. Потом господин Фаннд заговорил:

— Я уже слышал от тебя обрывки этой истории, но теперь хотел бы узнать всю, как её видишь ты.

Бэрни небрежно кивнула.

— Разумеется. И да, я признаю, что у нас с Лорой никогда не было идеальных отношений: нам всегда было что делить, начиная от статуса самого лучшего демонолога поколения заканчивая сердцем Джеромо. И она действительно превосходила меня по обоим пунктам. С сердцами и прочими комплектующими всё в целом понятно; если же вспомнить о магии, то учителя говорили о ней практически в один голос: “Гений с творческой жилкой”. Ничего подобного никогда нельзя сказать про меня. Я — живой антипод творческой жилки.

Я понимающе кивнул: мне доводилось встречать таких людей, и они полезны во многих сферах, но точно не в творчестве. Они едва ли даже понимают концепт.

— ..После окончания учёбы мы на какое-то время прекратили все контакты. Но из немногочисленных случайных пересечений могу сказать, что карьера Найделлов складывалась отличным образом, и они закрыли немало громких дел и спасли много жизней. Оглядываясь назад, я не могу вспомнить никаких тревожных сигналов: они производили впечатление вполне вменяемых, стабильных людей, подлинных профессионалов своего дела. На наш с учителем вкус, немного слишком вовлечённых во все эти политические дебаты вокруг магических созданий и их места в мире, но это вопрос восприятия. Лично я всегда разделяла идею того, что нам следует держаться от этого всего как можно дальше. Но тут со мной можно спорить.

Бэрни прошлась по лаборатории, заложив руки за спину, и остановилась, задумчиво глядя на трупы.

— Первые тревожные звоночки заметила не я, а учитель. Это было спустя год после рождения Адана Найделла. Он вызвал меня к себе и завёл разговор о своих впечатлениях. У него всегда были убеждения, что безумный демонолог — крайне опасное явление, потому за такими вещами нужно очень серьёзно и пристально следить. Потому он поделился со мной своими опасениями, которые сводились вот к чему: они не справляются.

— Найделлы?

— Да. Речь, разумеется, шла о ситуации с Аданом. И они не могли смириться с фактами.

Мужчина задумчиво склонил голову набок:

— С такими вещами бывает сложно мириться…

— Разумеется. Но всё ещё — необходимо. Понимание неизбежного и непоправимого — одна из основ относительно здоровой психики. И важный пункт как для лекаря, так и для демонолога. Факты это факты, сколько ты от них ни бегай, они не изменятся. Так и тут. Расщепление духа в такой стадии — одна из неизлечимых магических болезней. Их не бывает в немагических мирах, но они нередко случаются у нас. Не затрагивая тело, эта болезнь поражает ауру и дух. Тело физически полностью здорово, там нечего исцелять. Сущность — другой вопрос. И бывают вещи, которые всеми чудесами современного лекарского дела не исправить. В таких случаях мой знакомый говорит: “Мы можем быть лекарями, но мы всё ещё не чудотворцы”.

— Хорошо сказано. Мне тоже часто приходится объяснять подобное. И… не всегда это сталкивается с принятием.

— Схожая ситуация. Найделлы отказывались сдаваться. Все специалисты сказали им, что с таким уровнем расщепления надеяться не на что. Тут ничего не изменишь: такие вещи случаются, и с теми, кто соприкасался с демонической энергией на постоянной основе, риски выше. Они вытянули короткую палочку. Это печально, это больно, но это жизнь, и надо жить с реальностью, а не отрицанием… Но они не слушали. Некоторые, включая учителя, намекнули на практику замены души, ту самую, из ведьминской магии.

— Она официально запрещена.

— Она всё ещё тут и там проводится. И лично я считаю, что все эти разговоры о её неэтичности бредовы; если у нас иногда меняют органы, то почему нельзя заменить дух, призвав в пустое тело кого-то, кто своего тела рано и трагически лишился? Или лучше, чтобы страдали все?.. Хотя ладно, я давно поняла, что я очень часто не понимаю вопросов этики. Пусть за меня это решают другие. И проблема не в этом, а в том, что Лора и Джеромо не были готовы ни рассматривать реальные варианты, ни смиряться с ситуацией. Они были уверены, что найдут лечение, некую магическую палочку, которая всё исправит; и поиски эти заводили их во всё более спорные и тёмные места, заставляя обращаться к неортодоксальным по меркам любых школ практикам. Учитель был уверен, что им нужна помощь менталистов, от которой они отказывались. Он подозревал, что проклятие коснулось не только ребёнка, и даже в первую очередь не его… Так всё тянулось определённое количество лет. И чем дальше, тем более радикальными и спорными становились их взгляды на многие вещи. Последние научные работы Лоры вызвали некоторые сомнения не только у меня, но и у приличного количества членов научного совета. Учитель считал, что есть проблема, что нужно провести соответствующие тесты, но они отказывались. К сожалению, их положение таково, что заставить их невозможно. Что, если спросишь меня, само по себе ошибка в составлении устава… Потом, в какой-то момент, они начали говорить друзьям, что нашли решение. И самостоятельно провели некий ритуал, который якобы отыскали во времена странствий. Он не сработал, и виновата в этом, по их версии, была примитивная магия.

— Да, об этой части я слышал краем уха.

— Ну вот, тогда это обсуждалось за закрытыми дверями. Но историю замяли, потому что “к таким вещам нужно относиться с пониманием, сочувствие горю” и прочие вещи в таком духе. Мне не хватало эмпатии, чтобы понять такое решение коллег, но и вмешиваться не стала. Они снова исчезли на несколько лет. Потом объявились и представили миру научную работу на тему того, что примитивная магия, видите ли, лже-наука, обман и заблуждение, со всеми вытекающими последствиями.

— Да, — Фаннд скривился. — Об этом я тоже слышал. И читал.

— Её почти все читали, и в этом проблема, потому что эта теория не должна была пройти даже начального одобрения. Именно тогда Ковен порвал с нами официальные отношения, и я их не виню: работа — полный бред. То есть, она выглядит логично на поверхности, но противоречит такому количеству базовых аксиом, что я даже не знаю, с чего начинать. И тем больше было моё удивление, когда она была одобрена. Почти единогласно, три или четыре исключения, включая учителя. Именно тогда я начала подозревать, что что-то не так. И не только я.

— Ты подразумеваешь учителя.

— Верно. И тех, кто проголосовал против. Удивительно, но все они погибли в течение нескольких лет, хотя считались самыми могущественными людьми института… Интересные факты, не так ли?

— Да. Но каким образом их никто не сопоставил?

— Это второй хороший вопрос. И он сам по себе — часть причины, по которой я с самого начала говорила о одержимости.