— О, теперь ты так запела? Это очередная твоя ложь, чтобы никто не понял, какая ты на самом деле?!

— Да какая разница, кто какой на самом деле, когда я предлагаю тебе помочь?!

— О. Это поэтому ты пошла к Найделлам, чтобы они оставили тебя в Академии, а потом сдружилась с их сыночком? Потому что плевать, кто на твоей стороне?! Это так ты себе это всё прадставляешь?

— Да! — выкрикнула Ван-Ван. — Я знаю, что они такое, но это не значит, что я отказалась бы от их помощи! Мне всё равно, кто мне помогает, если он помогает, если всем другим плевать!

— Ты мерзкая!

— А ты — избалованная идиотка!

Ух ты.

Я удивлённо уставился на Ван-Ван, которая последние слова буквально выкрикнула, и чуть не всплакнул: вот примерно так, прямо на наших глазах, растут дети.

Ван-Ван икнула, прикрыла губы пальцами, как будто пыталась сама себя заткнуть, но потом упорно тряхнула хвостами.

— Идиотка! — воскликнула она громче, будто проверяя голосовые связки. — Не всем тут всё желаемое преподносили на золотом блюде, и рано или поздно пора привыкать, что за это всегда надо платить!.. Плевать, что ты обо мне думаешь, но соглашайся на помощь, пока я тебе предлагаю! Вместе мы сможем уговорить ректора, чтобы тебя оставили в Академии!

— Ты… ты… — бедняжку Белинду заело. Очевидно, идея того, что Ван-Ван в принципе говорящая, не приходила ей в голову. — Да кто тут идиотка?! Сказано же тебе, мои родители приняли решение! При чём тут ректор?!

— При чём тут твои родители!? Ты уже переступила порог первого совершеннолетия, ты сама можешь решать, тебе для этого даже ничего ломать не надо!

Лапа-морда.

— В смысле — ломать?..

Ван-Ван поняла, что сболтнула лишнего, и быстро покачала головой.

— Не важно! Я не хочу, чтобы твоего фамилиара развоплотили!

— Ложь! Ты всегда, всегда хотела быть мной!

— Конечно хотела! Кто бы не хотел на моём месте?!

О.

Ладно, это было неожиданно.

И для Белинды тоже, потому что она похлопала ртом, как выброшенная на берег рыба, и потеряла дар речи.

Правда, ненадолго: дева относилась к тем неудобным людям, кого проще убить, чем заткнуть.

— Вот! Ты даже признаёшь это вслух!

— Конечно я признаю это вслух! — меня определённо восхищает эта сторона в Ван-Ван: если дева принимает какое-то решение, она идёт к нему с упорством стихийного явления, которое не свернуть с пути. Черта порой неудобная для окружающих, но никто и не обязан быть удобным, так что всё честно.

— Как я могла не хотеть быть такой, как ты? Как я могла не завидовать тебе?! — не успокаивалась Ван-Ван. — Я могла видеть тебя из окна во дворе всякий раз, когда ты приезжала к твоим бабушке и дедушке. Тебе было позволено бегать и прыгать, и заводить животных, и приводить друзей, и устраивать ночёвки с подругами! И всем было понятно, что твоя жизнь будет полна магии, и приключений, и любви. Знаешь, как я ненавидела тебя в дни, когда меня привязывали к спинке стула для воспитания? Моё окно выходило на твой двор, я сидела, смотрела и ненавидела тебя всей душой — и безумно хотела стать тобой!

— Твои родители привязывали тебя?.. — уточнила Белинда тихо.

Ладно, дева умеет общаться не только посредством воплей. Разве это не замечательные новости?

— Это способ привить дисциплину, да, — отмахнулась Ван-Ван. — Так делают.

— Кто?!

— Вот поэтому я тебе и завидовала, понимаешь? У тебя было всё, чего у меня не могло, и я видела тебя всякий раз, и ты… Тебя всегда очень любили.

Последние слова она сказала очень тихо.

Белинда изумлённо моргала.

— Твои родители… Они никогда ни с кем не общались особо близко, — заметила она. — Они говорили, что ты не выходишь играть, потому что ведёшь себя дурно и постоянно под домашним арестом. Они говорили, что ты буйный ребёнок, неуправляемый совсем… Ненормальный немного, если честно. Ну, вроде как сложный… Им многие сочувствовали. Они были…

— Хорошие люди, да. Я слышала это много раз, — Ван-Ван тряхнула головой. — Я правда часто нарушала правила, всё честно. Я хотела быть, как ты. Иметь собаку, учиться магии. И чем больше они мне это запрещали, чем больше они отбирали у меня, тем больше я тебя ненавидела.

— Меня?!

— ..Это было нечестно, конечно, — пожала плечами Ван-Ван. — Я знаю, хорошо? Я знаю, что ты была вообще ни при чём! Это понятно, и прости меня, это не было честно, это никогда не честно! Но я была глупым ребёнком тогда. И очень завидовала тебе. И потому, когда я услышала, что ты пойдёшь в Академию… У отца был плохой день тогда. Очень. И всё свалилось на меня, и я… Я просто решила, что заберу у тебя это приглашение. Что у тебя и так полно всего хорошего, что этим ты подавишься — я не сейчас так думаю, это всё тогда. Я злилась, боялась, и на меня навалилось такое отчаяние, что я не могла с ним справиться и хотела сделать всё, чтобы сбежать! Я призвала духа, чтобы он… чтобы ты заболела на несколько дней. Просто заболела. Твоя мама много чего говорила, но я не хотела по-настоящему причинить тебе вред! Просто… Мне хотелось напугать тебя. Мне хотелось, чтобы ты больше не улыбалась так беззаботно. Я… Прости. Это не было честно.

Ван-Ван плакала. Белинда смотрела на неё большими шокированными глазами.

— Ты… Почему ты не позвала никого на помощь? Почему не объяснила, в чём дело?

— Потому что мне никто бы не поверил. Потому что мои родители — хорошие люди.

— Перестань это говорить!

— Но разве не все так говорили? Разве не все жалели, что у них бестолковая и лживая дочь?

— Я даже не уверена, что ты сейчас не лжёшь, — пробормотала Белинда, но былого огня за её словами не было.

— Мы маги. Хочешь, поклянусь?

Белинда помедлила, а потом кивнула.

Ван-Ван без единой запинки выполнила одну из стихийных клятв, которые практически невозможно обойти, пообещав, что всё, сказанное ею в этом разговоре, было и будет правдой.

Белинда таращилась, как будто Ван-Ван отрастила вторую голову.

Помолочав несколько мгновений, она спросила очень тихо:

— ..Но почему ты ничего не сказала мне? Как сейчас, просто подойти и объяснить. Извиниться, в конце концов. Почему ты этого-то не сделала? Ты даже не попыталась!

— ..Потому что мне было стыдно, — сказала Ван-Ван. — Потому что мне никто не верит. Потому что… Я не знаю. Теперь, оглядываясь назад, я правда не знаю. Это просто было невозможно — взять и говорить. Я была совсем одна, и… Я не могла. Я не знаю.

Последние её слова прозвучали беспомощно и сломанно.

Белинда прокашлялась.

— Это было очень страшно, знаешь? — сказала она тихо. — Твоё.. Твоё колдовство. Ты… очень сильная тёмная ведьма. Сильнее меня точно. Я несколько дней провела в бреду, и твой этот дух, или твоя сила… Или что-то ещё… Оно постоянно шептало мне в уши всякое. О том, как ты ненавидишь меня, о том, какая я жалкая, о том, что я скоро умру. Потом, когда мамины друзья делали экспертизу, они пришли к выводу, что это ментальное воздействие твоего проклятия, побочный эффект… Но это было страшно. Очень.

Она помялась.

— Мне никогда раньше не было так страшно.

Ого.

А ведь если подумать, то в этом даже нет ничего удивительного: Ван-Ван — действительно грозная ведьма, когда позволяет себе действовать в полную силу. И менталистика у неё, как у всех хтоников, один из ведущих инструментов; опасных и обоюдоострых. Ничего удивительного собственно, что она случайно устроила Белинде путешествие с погружением в её собственное подсознание. И то, что для Ван-Ван кажется нормой, для любимой молодой госпожи из достойной семьи — весьма тяжёлый удар.

— Прости, — Ван-Ван опустила плечи. — Я только потом, когда твоя мать объяснила, что тебе было очень плохо, когда учитель приснился мне и отчитал, когда я стала немного старше, когда всё уже прошло… Я только потом начала понимать, что сделала, и мне было стыдно. И чем старше я становилась, тем хуже, и… Я подумала, что будет лучше, если ты сможешь на меня кричать, если ты будешь меня во всём винить. Что это будет честно.