..Ну наконец-то.

Мне было даже как-то слегка неловко прерывать, но один вопрос стоял так, что просто так не опустишь.

Так что я запрыгнул на стол перед Аданом, небрежно уселся прямо на заметки и сообщил ему:

— Я готов принять тебя в ученики.

Его брови приподнялись, взгляд ищуще прошёлся по моему лицу; котик явно не знал, как меня понимать.

А никак. Такой вот я непредсказуемый.

— Мне казалось, у нас был некий договор…

— Нет, я не о том. Я, так и быть, согласен взять тебя в полноценные ученики. По всем правилам, как принято. Взаимные обязанности, связь ученик-учитель, все дела, — ох, во что я только влажу, а… Но Шийни бы одобрила.

Наверное.

— И зачем мне к тебе в ученики? Чему ты можешь меня научить?

Ох, я ведь тоже был таким в восемнадцать… В среднем мне нравится, что здесь нет закона старшинства, я вроде как добиваюсь подобного у нас.

Но иногда принципа “уважай старших, они видали побольше дерьма, чем ты” всё же не хватает. Как правило, вот именно в такие моменты.

— Ну я даже не знаю… Понимаешь, тут вот какое дело: если коптить разные небеса достаточно долго, годиков эдак триста, то в башке собираются разнообразные знания. Которыми надо делиться, чтобы продолжать круговорот знаний, который так же важен, как круговорот смертей и рождений. По крайней мере, так утверждают наши философы. По их мнению, если новое поколение вдруг получает намного меньше знаний, чем предыдущее, то это подлинная трагедия для любой нации. Я этот постулат хорошо помню, потому что меня заставляли учить эту ерунду, пока я отбивался, убегал и прятался… Сложновато ценить философские трактаты, когда тебе четырнадцать и в голове что угодно кроме. Но со временем осознаёшь ценность того, что учителя вбивали тебе в голову всеми силами… Ты мог многое узнать из книг и снов, парень. Но, при всём уважении, тебе ещё учиться и учиться.

— Я не думаю…

— Не вздумай отказываться! Снежка хороший учитель, — сказала Ван-Ван серьёзно. — Я могу это точно сказать!

Адан моргнул.

— Я не в восторге от того, чтобы создавать с кем-либо какие-либо мистические связи, — сказал он холодно. — Мне хватило этого добра.

— Решение твоё. Но, как твой учитель, я стану тем, кто позаботится о тебе. По законам моего родного мира, твоё ученичество будет значить, что ты больше не принадлежишь своей семье.

Ментальное поле вокруг нас мгновенно сгустилось.

— Я и так им больше не принадлежу.

Я склонил голову набок:

— Ты уверен?

25

Его лицо исказилось так, что любо-дорого смотреть.

На миг я испугался даже, что он прибьёт меня на месте, или попытается, по крайней мере — а там как пойдёт. Получилось бы у него или нет, тут вопрос дискуссионный.

Но надо отдать парнишке должное и в этом тоже: контроль над собой он восстановил, пусть и не сразу.

— Я больше не принадлежу им, — на этот раз слова вырвались низким, полным ненависти шипением.

— Мы принадлежим тем, кому мстим, и тем, кому ненавидим. Умение отпустить — вот подлинное отсутствие принадлежности.

— Это ещё что-то из твоих философских уроков?!

Из тётушкиного, да.

Но понял я её слова очень медленно; я вообще был тугодумом.

— Это правда, которую я признал далеко не сразу. Для тебя эта правда остаётся единственным спасением.

— И ты предлагаешь меня спасти, — протянул он ядовито. — Как трогательно. Я видел тебя в том сне, ты ведь понимаешь? Я помню, кем ты был.

— Я тоже помню, кем я был, — я спокойно встретил его взгляд. — Я могу только надеяться, что я стал лучше. А ты?

— Я тоже хочу быть лучше. Я собираюсь исправить то, что они натворили… Что они заставили меня сделать… — его лицо исказилось.

Глупо, но для начала неплохо.

— Это невозможно исправить, и я не верю, что ты этого не понимаешь. Твои… так называемые родители в своих заблуждениях сотворили слишком много таких вещей, которые можно считать неотменяемыми. Всё, что ты можешь сделать по этому поводу — слегка подкорректировать последствия. И в этом я готов тебе помочь.

— Помочь?

— Да. Помимо всего прочего. Вот тебе факт, который мне кажется очевидным: чтобы исправить что-то, мы должны вынести то, что они сделали, на свет.

— Я не понимаю, чего ты собираешься этим добиться.

— Мести, например?.. Сделай это. Открой правду о них миру, покажи, что они сделали. Пусть другие судят их, не ты.

— Как будто их осудят правильно! Как будто меня кто-то увидит чем-то, кроме монстра! Как будто хоть кто-то поймёт…

— ..Боюсь, в чём-то ты прав. Тебе после этого нужно будет уйти. Но это не значит, что общественное мнение будет на их стороне.

— Не раньше, чем я в полной мере заставлю их увидеть…

— А что, существует полная мера?.. Слушай. Никогда не достаточно, парень. Таких надо останавливать, чтобы они не загубили ещё больше жизней. Иногда нужны демонстративные наказания, чтобы показать пример, и жёсткие законы, гласные и негласные, чтобы страх наказания сдерживал желающих повторить “подвиг”. Можно попытаться выпустить часть злости и почувствовать себя лучше; хотя не факт, что это хоть как-то поможет. Обычно не помогает, так-то я в этом эксперт. А вот это вот “что сделать с ними, чтобы было достаточно?” — просто смирись, что никогда не достаточно. Никакое количество боли, страданий или крови не исправляет то, что уже сделано, хоть ты всему миру отомсти и дальше пойди.

Он моргнул. Что-то нечитаемое промелькнуло в его глазах.

— Ты говоришь, как она.

Мне не надо было переспрашивать.

— Она учила меня этому когда-то. Похитила меня, когда я в очередной раз сорвался, и вытаскивала из той ямы, которую я сам себе вырыл в моей собственной голове. Интересные были деньки; тогда, веришь или нет, я был уверен, что ненавижу её.

Я вспомнил, как Лит-Тир организовывал “мои поиски” в те времена, и только покачал головой: теперь понятно, почему он меня искал-искал, но не нашёл.

Впрочем, я сам сбежал. И второй раз вернулся к ней уже совершенно добровольно, поддерживая видимость вражды только для собственного спокойствия…

Не время вспоминать.

— Она много значила для тебя.

— Я люблю её.

Кошак усмехнулся невесело.

— И после этого ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты и правда пытаешься меня спасти?

— Она же пыталась, раз говорила с тобой об этом. Значит, видела что-то, достойное. Могу ли я спорить с её суждениями?

Ван-Ван сидела тихо-тихо, кажется, даже не дышала — мышиная натура как она есть.

Я почти не сомневался, что девчонка многое сможет понять… Гэвина поблизости нет, как и Белинды, и любовных романов. То бишь, угроз её интеллекту не наблюдается.

— И что же ты собираешься делать со мной, чтобы я освободился от их якобы власти?

— Говорить с тобой; учить тебя; заботиться о тебе, как полагается учителю; смотреть на миры и дороги. А там посмотрим. Не буду врать, возможно, однажды ты сорвёшься, и мне придётся запечатать тебя под какой-нибудь горой, выкинуть в родной мир или прикончить. Последнее, если честно, наиболее вероятное, если совсем уж до крайности дойдёшь… Но это только — если.

Он вполне ожидаемо не сильно впечатлился.

— Говорить со мной, надо же… И что ты можешь сказать мне, чего не знаю я сам?.. Заметил ты или нет, но я — специалист по ментальной магии…

Смешной такой.

— Когда это касается других. Никто не специалист, когда речь идёт о самом себе. Я вот такой мудрый, пока мне не приходится самому принимать решения по поводу собственных оттоптанных мозолей, не поверишь! Мне повезло, что я в своё время научился напускать на себя глубокомысленный вид, это помогает.

— Как прямо сейчас?

— Как прямо сейчас. Я ж набиваюсь тебе в учителя, так что я должен быть очень серьёзным и возвышенным!

— Снежечка — хороший учитель, — сказала Ван-Ван важно, — он очень серьёзный и возвышенный. По крайней мере, пока не начинает гоняться за собственным хвостом…