..

— Что и требовалось доказать, — пробормотал Ке-Ша. — Какой же пиздец… Хотя, конечно, ещё издержки возраста.

— Думаешь, это проходит?

— Ну, смотря у кого. У большинства наших клиентов — нет. Но они, согласись, хреновая выборка. Я бы не равнялся.

..

— Слишком много, слишком ярко и больно, — сказал Гэвин тихо, глядя в пустоту. — Этого постоянно слишком много, и я тону в этом, я просто не знаю… Я должен быть сильным. Я должен всё контролировать. Но у меня ничего не получается, я ничтожество, и теперь он мёртв, и это не важно, ничего не важно, потому что я не хочу… Вообще ничего не хочу. Я…

— Ты наказываешь себя.

— А ты — нет?

И тогда она поцеловала его.

22

*

Я уставился на это безобразия, впав в философскую задумчивость, потому что не совсем понимал, как на это реагировать вообще.

То есть ясно, что, как учитель и воспитатель, я вроде должен вмешаться в творящееся безобразие и призвать наглеца к порядку… Но наглец сам слегка в шоке и честно пытался мою подопечную прогнать прочь.

То есть, к порядку я вроде как должен призвать саму подопечную. И, будь мы дома, сделать бы это пришлось в любом случае, потому что приличия. Но здесь…

— Послушайся моего совета и не лезь, — сказал Ке-Ша, заинтересованно рассматривая их, — здесь у нас лучший способ справиться с искушением. В действии.

Я мрачно покосился на него. Прав он или нет, но…

— Отвернись.

— Эй! Ты же смотришь!

— Я да, я её учитель и должен видеть, когда надо будет вмешаться. А тебе нельзя.

Ке-Ша обиженно пошевелил ушами и отвернулся, пробормотав что-то про “вечно они весь кайф ломают”. Я великодушно сделал вид, что не услышал, и тоже наполовину отвернулся, чтобы наблюдать за происходящим только краем глаза — там эти двое отодвинулись друг от друга, только чтобы снова притянуться.

Хм.

— А с чего ты кстати вмешиваться решил? — Ке-Ша, которому “сломали кайф”, очевидно решил компенсировать отсутствие зрелищ дружеским общением. — Ну пусть развлекутся, тебе-то что?

— Они не пара. Во многих смыслах, — начиная от судьбы и заканчивая банальную логику. — Ты сам сказал, что они станут друг для друга только ядом… По крайней мере, он для неё точно.

— Ну чувак, ты по ходу просто слишком стар для этого дерьма… Любой яд в малых дозах лекарство, слыхал такое?

— Что прости?

— Ты что, не знаешь, что такое подростковые гормоны? Им обоим по восемнадцать, в конце концов! Покажи мне хоть кого-то, кто в этом возрасте влюбляется во что-то толковое?.. Ладно, допустим, иногда бывает, потому что иногда бывает вообще всё. Но в остальном? Позволь ей почувствовать, что она победила, сбросить пар немного, чтобы туман в голове развеялся. Поверь, это прочищает мозги лучше клизмы…

— И стоит порой очень дорого. В моём мире, по крайней мере, одно такое искушение, которому поддаются, может стоить даже жизни. Особенно для женщины.

— О, ты из таких жоп… Ну да, ты в чём-то прав. Но в таких случаях родители обычно выбирают за детей, и я хз, хорошо это или плохо, потому что знаешь, они б в этом возрасте такого навыбирали…

— Кто знает, — дебаты о добровольности и недобровольности браков стоили мне кучи нервов в прошлой жизни, я не готов их повторять прямо здесь.

Так-то да, юная любовь почти всегда глупа, наивна и быстротечна. Но ситуация, когда супруги изначально друг друга не выносят, тоже не вершина сказочного, мягко говоря. Я много раз наблюдал такое, и по моему опыту, в подобных семьях страдают абсолютно все.

Да и концепт “родители знают лучше” тоже сомнительный, на одну Ван-Ван посмотреть.

Кстати, о Ван-Ван: она таки отклеилась от Гэвина, тяжело дышащая и всклокоченная, и теперь явно пыталась собрать себя в кучку.

Они молчали.

Я уже решил, что это мой выход, но собственно “выйти” не успел: на сцене появилось новое действующее лицо.

— О, я тебя везде ищу! Мне сказали, что ты убежала с тренировки, и я решил тебя украсть. У меня появились новые комментарии к тезисам. Что скажешь?

Я скажу, что это самый идиотский повод, который только можно придумать. Но, правда, кто бы меня спрашивал?

Орди между тем подошёл чуть ближе, отыгрывая совершенную невинность, и похлопал глазами из-за неуловимо изменивших форму (и теперь вполне удачно подчёркивающих эти самые глаза) очков.

— О, господин Фронн… Слышал о вашем брате. Позвольте выразить от имени моей семьи глубочайшие соболезнования. Такая трагедия…

— Кто ты такой?

— О, позвольте представиться: Адан Найделл.

Гэвина перекосило.

— Пошёл ты. Ты и твои родители, вы все можете пойти и дружно сдохнуть за углом!

Орди сочувствующе улыбнулся.

Воздух сгустился, наполнившись тяжёлым шёпотом.

— Да, я понимаю, это сложное время, — вздохнул он.

Ментальное давление усилилось.

— Твою… Что он бля такое?! — прошептал Ке-Ша. — Он же…

Логичная реакция: представители офисов намного чувствительней к ментальному фону.

— Не лезь, — предупредил я сухо.

Орди выглядел скромным и ужасно сочувствующим, но я успел немного узнать это существо и понимал цену его маске.

Интересно, он начал считать Ван-Ван своей? Я ни секунды не поверю в то, что он пришёл сюда случайно.

— О, Адан… — Ван-Ван нервно облизнула губы. — Извини, мы тут разговаривали…

— Да, я так и понял, — улыбка кошака не дрогнула. — Это так мило, что ты пришла поддержать своего соученика… Особенно учитывая обстоятельства. Некоторые вещи, их нужно сказать вслух, чтобы стало немного легче. Так что ты правильно сделала, что пришла поговорить.

Ван-Ван покраснела; она отлично держала маску, где это касалось других вещей, но в делах любовных всё ещё была мучительно очевидна.

— Слушай, ты… — Гэвина Орди явно раздражал, мягко говоря. Он сжимал и разжимал кулаки, явно мечтая впечатать их в чей-нибудь нос. — Как вышло, что твои родители были единственными, кто выжил? Как у тебя хватило наглости после этого сюда прийти?

Шёпот стал громче.

— Это на самом деле очень интересно, — сказал Орди. — И мои родители хотели поговорить с тобой об этом. Почему духи были в такой ярости? Почему твой брат был избран показательной целью?

Гэвина перекосило.

— Потому что они все, все до единого — проклятые монстры, достойные уничтожения! Все эти слёзы о том, что мы сожгли их древо? Так я бы сжёг его ещё раз! Я бы всё это повторил, но позаботился, чтобы ни один из них не вылез из-под проклятого пепла!

Глаза Ван-Ван расширились.

— О, Гэвин…

— Помолчи! Я знаю, что я говорю!

Улыбка Орди стала шире.

— Ваши слова скорее… неосторожны, и я бы не стал повторять их там, где представители императорской семьи могут услышать. Они всё же лично извинились перед уничтоженными духами, разожгли благовония во имя их памяти. Ваши слова могут быть восприняты неправильно.

— О, мне плевать, кто там и что как воспринимает! — ощерился Гэвин. — Все эти политические реверансы на самом деле — просто чушь и ложь. Мы знаем, что они — спятившие хищные твари, которые только то и делают, что притворяются хорошими и надевают слезливые маски: ах, нас угнетают, ах, нас убили… Херня это всё! Они сами нарвались, они опасны для людей, в этом вся проблема, а не в том, что мы недостаточно целуем их в задницу! Им никогда не будет достаточно, понятно? Никогда! Именно потому они должны сидеть под печатями и слушаться нас! Потому что, если всё будет наоборот, они не остановятся ни перед чем, чтобы добраться до наших глоток!

Ван-Ван молчала, бледная и как будто растерянная.

Чего она ожидала, интересно? Что взгляды, которые Гэвину прививали с детства, изменятся после того, как она его поцелует? Так следовало ожидать, что после того, что случилось в лесу, его взгляды станут только экстремальнее.

Надо же ему, в конце концов, винить кого-то, кроме себя?

— Вот как, — улыбка Орди не дрогнула ни на йоту. — Я понимаю вас. И всё же… Что, по вашему мнению, могло значить то послание?