— Хм? — уточнил я.

— Саморазрушение клиента происходит намного быстрее обычного, — Ке-Ша встал рядом со мной, наблюдая за Гэвином. Тьма кружилась вокруг него, хищная и практически объёмная. — И я собираюсь этому способствовать, потому — ты бы занял свою чем-нибудь? Тут недолго, пара месяцев максимум… Я не знаю, что не так с этим парнем и кого его семейка успела разозлить, но я активно не хочу в этом участвовать.

Я покосился на него. Стоит ли сказать ему, что у него нет в запасе пары месяцев?.. Впрочем, может ведь и повезти.

— ..Слушай, так ты не придумал ничего насчёт свидания? Я видел, вы с Персик разговаривали… Ты не сказал ей обо мне? — ах да, ещё и этот момент. Тебе не о любви сейчас думать надо, чудик!..

— Нет, пока нет.

— А…

— Не отвлекай, — попросил я, увидев, что Ван-Ван добилась-таки своего и отвлекла Гэвина от самобичевания. Предоставив, таким образом, идеальную цель для скопившейся ярости.

— Можно подумать, ты правда думаешь, что они что-то стоящее скажут, — пробормотал Ке-Ша, но тихонечко, после чего послушно умолк, дав мне возможность переключиться на развивающуюся прямо у меня перед глазами драму.

— ..Ты в порядке? — спросила тихо Ван-Ван.

Плохое начало. Ярость, всколыхнувшаяся в его глазах, была закономерной; “ты в порядке?” — это классический вопрос, который тем, кто не в порядке, лучше не задавать по целому ряду причин.

С другой стороны, не думаю, что для этой ситуации в принципе существовали безопасные слова.

— Что блядь, похоже, что я в порядке? — ощерился Гэвин.

Что и следовало доказать.

— Нет, — ответила Ван-Ван, — похоже, что ты делаешь себе больно.

— И как это касается тебя?! — его даже слегка потряхивало от гнева.

Моя подопечная сглотнула, но упорно сделала два шага по направлению к нему.

— Это касается меня, потому что я люблю тебя.

О, а это развитие событий, не так ли? Раньше она не признавала этого настолько просто, не смотрела так прямо… и мне это нравится. Я знаю теперь: есть вещи, которые надо признать вслух, чтобы они перестали иметь над тобой власть.

Гэвин скривился.

— О, снова это? Правда? Ты тупая, лицемерная дура, жирная к тому же!

— Наверное, ты во многом прав.

— Никогда в жизни, никогда, я бы не полюбил такую жалкую тварь, как ты!

— ..Я знаю.

Я склонил голову набок, прикидывая, стоит ли мне парня заткнуть или всё же нет.

И, как ни странно, пришёл к выводу, что всё же пока нет.

..Как меня, оказывается, всё же изменила та прогулка по Лесу, а?..

— ..Если ты знаешь, что жалкая и тупая, то что ты тут делаешь?! Зачем эти рассказы о том, что ты меня любишь?

— Но я люблю, — сказала Ван-Ван. — От этого не застрахованы даже жалкие и тупые. Любовь не выбирает, к кому прицепиться, знаешь?

— По-моему, ты путаешь любовь и венерическую болезнь!

— Нет, потому что любовь иногда передаётся и визуальным, и оральным, и аудиальным путём. С ней не угадаешь, — голос Ван-Ван слегка подрагивал, но в целом девчонка держалась молодцом. Она выглядела очень решительной. И в кои-то веки находила слова.

Всего-то и понадобилось, что несколько катастроф. Какие мелочи!

— Ты припёрлась сюда, чтобы умничать?! — он слегка толкнул её, ощерившись. Я напрягся, но всё же решил не вмешиваться на этом этапе. Тем более что Ван-Ван с упорством, которое в ней порой проявлялось под всеми неуверенностями и масками, не сдавала свои позиции.

— Я пришла сюда, потому что люблю тебя.

— А я сказал тебе, это смешно! Ты — смешная!

— Почему? Ты не обязан любить меня в ответ! И это ничего, что ты меня не любишь. Это моё дело!

— Твоё дело?! Вот и иди, люби меня где-то подальше от меня! Смотреть на тебя тошно!

— Нет, пока ты не перестанешь делать себе больно.

— Это не твоё дело!

— Не моё. Но, пока я стою здесь, ты можешь делать больно не себе, а мне. Ты можешь унижать меня, говорить гадости, можешь говорить мне, как меня ненавидишь и какая я жалкая — и не ранить себя. За этим я пришла.

Н-да.

Я даже не знаю, где начинать разматывать этот клубочек.

Гэвин хохотнул. Мне почудилось, или я слышу всхлипы в его смехе?

— О, это прекрасно… Прекрасно! Знаешь, что в тебе бесит меня больше всего? Ты похожа на мою мамочку!

…

— Ауч, — сказал Кеша.

Я только тяжело вздохнул.

Почему меня это даже не удивляет, а?..

— ..Я смотрю на тебя и вижу это, так ярко, что хочется встряхнуть тебя посильнее и проверить, не оторвётся ли в процессе твоя тупая башка! Ты решила найти кого-то, об кого можно пострадать, да? Это об этом?

Надо же. Не ожидал.

— Нет, конечно же нет! Это не так! Я тебя люблю!..

Он фыркнул.

— О, не заливай! Ты пришла сюда, чтобы я сорвал на тебе злость, ты заявляешь, что любишь меня, когда я чуть ли не плевать на тебя готов — кого тут ты хочешь надуть, дорогая? Ты наказываешь себя мной! И знаешь что? Моя жизнь достаточно хуёвая без того, чтобы быть чьим-то наказанием!

По щекам Ван-Ван потекли слёзы.

— Ты всё понял не так!

— О, в задницу этот бред! Что я понял не так? Ты пришла сюда, чтобы пострадать ради любви? Чтобы меня пожалеть?! Так знаешь что? Пошла ты!

— Я всего лишь хотела…

— Чего? Поутешать меня?

— Чтобы ты не был один!

— И каким же это волшебным образом я с тобой не один? Единственный человек на этом грёбаном свете, рядом с которым я был не один, истёк этой ночью кровью в этом грёбаном лесу, потому что был идиотом! Потому что совался спасать, как дурак, всех подряд, и считал себя хорошим, правильным парнем. С ним никто никогда не был одинок, и что теперь? Теперь он сдох, потому что так заканчивают все такие дураки. А выживают такие, как мы с тобой: сломанные, капитально сломанные игрушки, которые будут одни, с кем бы они там ни были! И ты такая же, даже не отпирайся — сломанная. Потому бегаешь тут за мной, чтобы я тебя наказал. Признай это — или убирайся!

По его щекам теперь уже полноценно текли слёзы, но вряд ли он их замечал.

Ван-Ван помедлила, сглотнула…

— А если признаю? — спросила она тихо, делая шаг к нему.

Да ладно.

— Да ладно, — пробормотал Кеша, — не ожидал.

Между тем, голос Ван-Ван подрагивал, она стояла вплотную к нему, глядя прямо в глаза. Тьма, жадная и глубокая, плясала между ними.

— Признаешь…

— Признаю, что сломана. Признаю, что хожу за тобой, что люблю тебя, хотя знаю, что ты никогда меня не полюбишь, хотя ты ведёшь себя, как козёл, потому что я сломана, потому что ты заставляешь меня чувствовать боль, и отчаяние, и жажду — и это намного лучше, чем ничего. Потому что я хочу, я так хочу на самом деле знать, о чём они пишут в книгах, потому что я…

Она запнулась.

По её щекам потекли слёзы.

— Я хочу чувствовать хоть что-то. Но я не умею. А ты… Пока я люблю тебя, я чувствую. И знаю, что жива.

..

— А забавная она у тебя, — заметил Ке-Ша. — Я всё гадал, наблюдая со стороны, как такой весь забавный и полный тайн ты достался ей. Теперь у меня вроде как нет вопросов.

— О да, — согласился я, слишком шокированный происходящим, чтобы выродить более осмысленный ответ.

— Видал я такое, особенно у ребят их возраста, — вздохнул Ке-Ша. — Случай, когда у ребят резонирует друг на друга самое худшее, что только в них есть. Никогда хорошо не кончается… Но да. Бывает красиво.

…

— ..Не чувствуешь ничего? — хохотнул как-то нервно Гэвин.

— Не умею, — сказала Ван-Ван. — Я даже не знаю давно, где настоящая я. Всё вокруг как будто представление, где я просто играю роль. И я растворяюсь. Боль… Про боль я знаю много. В это я по крайней мере умею. В отличие от всего остального.

— Ха!.. Хотел бы я не чувствовать ничего. Но всего слишком много, слишком больно, и… Ты не поймёшь.

— И все эти чувства смолкают только тогда, когда ты делаешь больно, себе или кому-то.

— Как…

— Я же сказала, я знаю. Не по себе, но… Я видела такое.