— Тишь какая, — заметил Ларс примерно через час. — И голоса человечьего не слышно.

— Тишь, — зевая, подтвердил Аксель. — Здесь еще ничего, люди ездят, вот дальше, за Альдбро — там редко-редко кто селится. Дикий край. Раньше, говорят, здесь торговая дорога была. Давно, еще при прапрадеде моем. Тогда богато жили, даже городские права имели. А после граница отодвинулась, тракт забросили, так что пустеет селение. Уезжают. Мои родители вот тоже в Гёслинг перебрались, когда Магда замуж вышла.

— И где тебе больше нравится?

— Знамо дело, в Гёслинге. Там народу больше, веселее. В городском саду танцы бывают, и книжная лавка есть, а в Альдбро книги и газеты только у учителя да еще у гере Йерде.

Ларс подивился про себя: уж кого-кого, а Линда было трудно подозревать в пристрастии к чтению. Казалось бы, простоватый парень.

— А те, что остались? Они как живут?

— Как живут? — Аксель снял фуражку и подставил ветру лицо. — Да как везде. Скотину разводят, землю ковыряют. Только мало ее земли-то. Камни кругом. Каждый лужок на счету. Вот и судятся…

— Судятся? — рассеянно проговорил ленсман.

— Ага, — отозвался Линд. — Альдбро с молодым бароном Дальвейгом. С полгода как сцепились. Вы с бароном познакомились? Нет еще? Ну, невелика потеря. Веселый господин, весь в отца. В «Гуся» зайдите, там все общество, он там часто в карты режется. Только старый-то барон, говорят, выигрывал часто, а гере Свейн больше пролетает.

Аксель улыбнулся с нескрываемым злорадством.

— А за что судятся? — уточнил Ларс.

— А за восточный сеттер. Там луга — загляденье! Трава сочная, густая. Отродясь наши были… ну, то есть местные…

Констебль замолчал, досадливо поморщился и причмокнул, понукая лошадей. Помолчали.

— Тепло, — сказал Ларс, стаскивая китель и ослабляя узел галстука. — На юге сейчас вовсю купаются.

Аксель воззрился на него с нескрываемым изумлением.

— Вы вот только не вздумайте в реку сунуться! — торопливо заявил он. — Сулвэлвен — это не озерцо, здесь водица ледяная, а течение бешеное. А то полез один такой в прошлом году, а мы с ребятами умаялись тело искать. А тоже не последний человек был: целый городской советник.

— Что же он, не знал про опасность?

— Да как не знал, коли здешний. По пьяни полез. А ведь не дурак был, и для города много чего доброго сделал. Только пил — жуть как пил! Через то и смерть принял.

— Многие пьют, — заметил Ларс, вспомнив свое состояние после вечеринки в Миллгаарде. — Ты ведь тоже не трезвенник.

— Пьют, да не все спиваются. — твердо сказал Аксель. — Меня батюшка наставлял: пей, сынок, только по праздникам да себя помни.

— А в Миллгаарде, значит, праздник был? — спросил Ларс, вспомнив, как констебль с кружкой в руке стоял на крыльце и громко считал звезды.

Аксель повернулся.

— Праздник, — с улыбкой подтвердил он. — Большой праздник.

Герсир деревни Нильс Блюмквист — жилистый мужчина лет сорока с обветренным грубым лицом — воткнул топор в наполовину обтесанную жердину и, не торопясь, подошел к нежданным гостям. Смотрел он прямо, но настороженно: словно ждал от визита какой-то неприятности. Впрочем, едва Аксель объяснил, что за дело привело нового ленсмана в Альдбро, герсир заметно успокоился.

— Стоило из-за болтуна в такую даль тащиться! — заметил он, проводя рукой по жесткому седоватому ежику волос. — Ты ж его знаешь, Аксель! Ну да ладно, что за беда! Прошу в дом, гере ленсман. Познакомимся!

Сказано это было приветливо, но без всякого угодничества. Видно, герсир был из той породы людей, у кого спина трудно гнется. Ларс такое поведение одобрял, а потому не стал отказываться от приглашения.

И вскоре понял, что знакомиться здесь принято основательно.

Блюмквист велел жене накрывать к ужину. Через десять минут на широком деревянном столе появились густой мясной суп, копченый окорок, сладкий козий сыр, варенье из клюквы и всяческие другие закуски. Ларс с беспокойством глядел на миски и тарелки. За последний месяц он растолстел, а если так пойдет и впредь, то, пожалуй, станет жирным, как праздничный гусь. Аксель же явно чувствовал себя как дома, даже помогал расставлять угощение и раскладывать ложки.

Герсир тем временем разослал сыновей за самыми почтенными жителями общины: пригласить для знакомства. Званые не замедлили явиться, и вскоре Ларсу представляли троих зажиточных фермеров, местного фельдшера и владельца лесопилки. Некоторые пришли с женами. Гости здоровались и чинно устраивались за столом, то и дело исподтишка поглядывая на ленсмана. Разговаривали вполголоса, и оттого тенор гере Блюмквиста казался особенно громким.

— А что ж это гере учитель не идет? — вопрошал он на крыльце Нильса-младшего, долговязого проворного подростка.

— Да нет его дома, — звонко докладывал сын.

— А ты в школе смотрел? — не унимался отец. — Нет⁈ Иди да посмотри!

Наконец расселись. Учителя так и не смогли отыскать, а для кого оставлено место по правую руку от герсира, Ларс не расслышал.

Блюмквист вышел и вернулся с объемистой бутылью, в которой плескалась мутная жидкость. Ларс обреченно вздохнул и переглянулся с Акселем.

— Праздник, — едва слышно прошептал тот, пряча улыбку.

Герсир еще раз громко поприветствовал ленсмана. Выпили. Затем Ларсу пришлось встать для ответного слова, желая процветания Альдбро, его добропорядочным жителям и хозяину гостеприимного дома. Краткая и не особо складная речь, однако, вызвала одобрение. Выпили и приступили к ужину. Гости начали поочередно предлагать тосты и здравицы, и акевит полился еще не рекой, но вполне окрепшим ручейком.

Так что когда в дверь постучали, Ларс не обратил внимания. Мало ли, явились припоздавшие гости, что такого.

— Добрый вечер! — произнесли почти в унисон два голоса.

Ларс поднял голову от тарелки.

Женщина, что стояла на пороге, спокойно глядя на застолье, отличалась от прочей компании, как отличается дикая птица, с ленивой плавностью чертящая круги в небе, от пестрого разноголосого собрания птичьего двора внизу.

Красива ли она была? Ларс затруднился бы сказать однозначно. Высокая и статная — несомненно, но черты лица лишены миловидности, крупноваты и чуть неправильны. Карие глаза смотрят прямо и пристально. Волосы светло-соломенного оттенка острижены невероятно коротко, практически по-мужски.

Темно-серое строгое платье, черная шаль, сколотая крупной брошью, черные кружевные перчатки. Но все это Ларс отметил почти мельком. Главное, от чего ленсману стало не по себе, заключалось в другом.

От женщины исходило почти осязаемое ощущение потаенной, дикой и тревожной силы. Глубокая, буро-красная от торфа вода, полная луна, крик совы в чащобе, черные ветви, что тянутся в небо…

Все эти бессвязные образы словно сами собой родились в голове Ларса за те короткие мгновения, что он пялился (иного слова и не подберешь) на незнакомку, не понимая, что, собственно, стряслось. Ни один человек в его жизни не производил на него такого впечатления чего-то нездешнего, почти чуждого.

— Прошу, прошу! — радушно возгласил Блюмквист. — Заждались мы!

Наваждение сгинуло. Собравшиеся радушно загудели, и тут Ларс наконец вспомнил про манеры: торопливо отложил вилку с недоеденным ломтем ветчины и поднялся на ноги.

— А это фру Геллерт, гере Иверсен, новый наш ленсман, — представил его Блюмквист.

— Лавранс Иверсен, — торопливо добавил Ларс. — Рад знакомству.

— Эдна Геллерт.

Женщина протянула Ларсу руку. За кружевом перчатки на запястье тускло блеснул серебром браслет. Ленсман поклонился и осторожно пожал тонкие пальцы так, как когда-то учили его в офицерском собрании. Вроде справился, подумал Ларс, и тут же внезапно обнаружил, что Аксель, до того сидевший рядом, куда-то сгинул вместе со своей тарелкой и стаканом. Стул по правую руку от Ларса был пуст, на скатерти ждал чистый столовый прибор.

— Фру Геллерт, прошу за стол! — возгласил Блюмквист, и Ларсу ничего не оставалось, как снова выдавать манеры и отодвинуть гостье стул.