Ни пасти Цербера, ни клювов Стимфалид

Я не боюсь, — но нет мучительнее казни,

Чем смех презрительный и холод неприязни,

Что Розамонда мне взамен любви сулит.

* * *

«Лишь вспыхнет знак Тельца в круговороте года…»

Лишь вспыхнет знак Тельца в круговороте года

Рог изобилия отверзнут небеса:

К полям является великая краса,

Плоды растут в числе — на счастье садовода.

На вскоре Козерог воззрится с небосвода,

Послушен вечному вращенью колеса —

Опустошает вихрь и долы, и леса,

Плоды растут в цене, — сиротствует природа.

Лишь глянуть на меня благоволите Вы,

Я мню себя в венке из лавровой листвы,

Прекрасен летний зной и жизнь благословенна.

Лишь отвратите взор, как в сердце у меня

Взамен палящего небесного огня —

И снег, и дождь, и град, — и все ежемгновенно.

* * *

«Слепец, отягощен своей шарманкой старой…»

Слепец, отягощен своей шарманкой старой,

Ты по дворам бредешь, прося гроши на хлеб.

Несчастен твой удел, печален и нелеп,

Страшней, чем слепота, — не может быть удара.

Подобная меня, увы, настигла кара,

Ужасный жребий мой не менее свиреп,

Не девает никто о том, что я ослеп,

Что навсегда лишен божественного дара.

Еще страшней ущерб мне ныне рок нанес:

По улицам тебя водишь приучен пес,

В мне слепой божок лишь бездорожье прочит, —

Я так же, как и ты, скитаться принужден:

Ты голоден, а я любовью изможден,

Но ни тебе, ни мне помочь никто не хочет.

Гуго Гроций

(1583–1645)

Обращение Гуго Гроция к сундуку, в коем он был вынесен из узилища

О сладостный тайник! Ты, о сундук, в котором

Я был спасен, назло щеколдам и затворам,

На волю вынес ты меня из тяжких уз:

Оберегаемый, весьма нелегкий груз

Был из тюрьмы несом моей же лютой стражей,

Желавшей одного — разделаться с поклажей,

И поднят на корабль, что вскоре отплывал.

Сундук! Моих тебе не перечесть похвал!

Тобою прервана горчайшая невзгода,

Терзавшая меня семь месяцев два года!

Я воздухом дышу, я вижу небеса,

Засовы не скрипят, и стражей голоса

Мой обостренный слух уже никак не ранят —

Напротив! Мудрый дух в моих друзьях воспрянет,

Лишь весть дойдет до них о перемене дел

(Кто, впрочем, мудростью сравниться бы сумел

С той, кто меня спасла из мрака), — думать надо,

Что весть сия для них — желанная отрада.

Ты волю мне вернул, о драгоценный друг,

О достохвальнейший, вместительный сундук!

Прими хвалу в стихах, прославься перед светом:

Товарищ мой в беде, отныне будь воспетым!

Каспар ван Барле

(1584–1648)

Наставления в рыболовном искусстве для гаагского общества

Рыба, рыбка, кто увидит,

Что грозит тебе беда —

До того, как в небо взыдет

Предвечерняя звезда:

Ты плывешь, — о, как вначале

Выплески твои легки, —

Истомившись от печали,

Опускаешь плавники;

Как завидно земнородным

Зрить тебя во глубине:

Ты царишь в просторе водном

Безраздельно и вполне;

Прячась в темень, на задворки,

Не страшись снастей ничуть,

Скройся в самой тайной норке,

О наживке позабудь.

Пусть удильщик горько плачет,

Восклицая: «Где же ты?»,

Пусть его не озадачат

Бесполезные мечты.

Обмани же рыболова,

Червяка сорви с крючка, —

Рыболов дождался клева,

Но ликует зря — пока.

Только рыбок, рыбок ради

В жизни нам сие дано:

Тот в афронте, тот внакладе —

Так у рыб заведено.

Предавайтесь же уженью,

Се предобозначил рок!

И служенью и слеженью

Подчиняет поплавок.

Рыбки, гнев на милость сменят

Боги вод наверняка!

Окуньки вполне оценят

Прелесть моего крючка!

Вот и все, что ведать надо

Рыболову на веку: