Мы родину найдем везде, в любой стране,

Где солнца диск златой сверкает в вышине.

Мы где хотим живем — как знатные вельможи,

Свободны мы прийти — уйти свободны тоже,

Для счастья нашего на свете нет помех:

Мы в мире всех бедней, но мы богаче всех!

Зима жизни

Вот близится зима: в чащобах все пустынней,

На вялой зелени лежит, не тая, иней,

Трава безжизненна, угрюм речной поток,

Но все изменится, едва настанет срок,

Что может горше быть, что может быть плачевней:

Холодная зима грядет, как старец древний,

Все, что живет в миру, оставило дела

И терпеливо ждет весеннего тепла.

К закату год спешит, и умиранье зримо:

Я вижу молодость — она проходит мимо.

Я на тебя гляжу, тебя не узнаю:

Печать годов легла на красоту твою.

Назавтра канет в ночь все, что сияло ныне.

Подобна молодость бушующей стремнине,

Подобна дереву, что свергнуто с холма,

Подобна вымыслу смятенного ума, —

От радостей земли, от всех ночей веселых

Останется одна печаль утрат тяжелых,

Хоть в этот грустный час, о прошлом говоря,

Мы утешаемся, что жизнь прошла не зря.

Все то, чего вокруг достигнуть можем взором,

Нам говорит, что день страданья будет скорым.

В миниатюре Бог изобразил для нас

Те беды, что на мир падут в последний час.

Цветы, листва, трава — все, чем цветет природа,

Суть книги для людей, уроки для народа.

Одежд лишенная, грядет в поля зима,

И мнится нам тогда, что это смерть сама.

Все, что ласкало взор людской в разгаре мая, —

Все ветр сметет, с полей зеленый плат снимая,

Раздев пустынные поляны и леса,

Скелетом сделав куст, столбами — древеса,

Светило, яркий зрак, лазури горней житель,

Цветов и трав земных родитель и блюститель,

Стремится к западу и, падая во тьму,

Напоминает нам, что выйдет срок всему.

Сонливость на людей находит, как зараза,

По девяти часов едва пройдет два раза,

И человек уже — чурбан, кирпич, бревно,

Которому сопеть до утра суждено.

Тяжелой глыбою почиет он на ложе,

Не внемлет жизни взор, и слух не внемлет тоже,

Ни шевеленья нет в безмолвии ночном, —

Так есть ли разница меж гибелью и сном?

Дряхлеет стар и млад, и дальний, и соседний,

Все вещи рушатся, от первой до последней,

Все меркнет, падает — и в этом скрыта весть:

Однажды кончится все то, что в мире есть.

Распад содержится во всех предметах сущих —

В дворцах и крепостях, и в городах цветущих;

К основам всех основ, к опорам всех держав,

Зри, смертный: смерь грядет, пятою их поправ.

Да не войдешь в соблазн и да иных не вводишь:

Единожды явясь — единожды уходишь.

Юстус де Хардювейн

(1582–1636)

Эхо

Сколь тягостна мои сердечная беда.

Я Розамондою томим уже года!

— О да.

О Эхо, ты ль речешь, глумиться вознамерясь,

Что Госпожа грустит, в любви моей изверясь?

— Ересь.

Ты не смеешься ли, о Эхо, невзначай?

Утешусь ли, скажи? Ответ — сколь быстро, дай!

— Страдай!

Любовию палим, сгораю, как в горниле.

Да, да, я говорю: страданья мне постыли!

— Ты ли?

Да, я устал страдать… Но не найду ль наград

За те мучения, каким сейчас так рад?

— Стократ!

Я стражду, и терплю, — ну, а скажи, на деле

Чего достигнул я, — достигну хоть в конце ли?

— Цели!

Ну что ж, — да будет так, во имя всех святынь.

Во встречи, Эхо, друг! Скорей, разлука, минь!

— Аминь.

* * *

«Ни пенящихся волн, чье имя — легион…»

Ни пенящихся волн, чье имя — легион,

Ни северных ветров, ни злого снегопада,

Ни страшного дубам и древним липам града,

Ни стрел Юпитера, которым нет препон;

Ни Пса, всходящего ночами в небосклон,

Ни псов, что на земле страшней исчадий ада,

Ни Марса — пусть ему неведома пощада,

Пусть кровью Фландрии омыт по локоть он;

Ни пули, ни копья, ни шпаги, ни кинжала,

Ни ножниц грозных прях, ни огненного жала,