Остались. Правда, я покуда жив,
Но только смерть — удел таких страдальцев.
А, дьявол побери весь белый свет!
Наскучила и жизнь, и обстановка.
Мне мерзок стал Восток. Он — как циновка,
Скатать ее — всех красок нет как нет.
И снова опий. Бесконечно жуток
Долг проползти сквозь столько дней подряд,
А тех благонадежных, что едят
И спят в одно и то же время суток, —
Побрал бы черт! Но вся моя беда —
Расстройство нервов, безнадежно хворых.
Кто увезет меня в края, в которых
Я захочу остаться навсегда?
Увы! И сам томленья не отрину!
Мне стал бы нужен опий, но иной —
Что в краткий миг покончил бы со мной
И в смерть меня вогнал бы, как в трясину!
О лихорадка! Это ль не она?
Нет, в самом деле, это лихорадка.
Жизнь длится от припадка до припадка,
Что ж, истина открылась — хоть одна.
Настала ночь. Рожок зовет на ужин.
Общественная жизнь — всего важней!
Блюди, блюди чередованье дней
Вот так-то! И хомут тебе не нужен!
Нет, вряд ли это все мне с рук сойдет.
Увы — не обойтись без револьвера,
И лишь тогда вернется в сердце вера
И, может быть, закончится разброд.
Кто взглянет на меня, сочтет банальной
Всю жизнь мою… Ах, мой наивный друг…
Ведь это мой монокль на все вокруг
Глядит с усмешкой неоригинальной.
Любое сердце сгинуло б давно,
Лишь встретившись с моим астральным мраком.
Сколь многим под таким же точно фраком
Мой вечный страх скрывать не суждено?
Еще хотя б настолько я снаружи
Изящно сложен был, как изнутри!
Скольжу в Мальстрем, — увы, держу пари,
Что я хочу скользить в него к тому же!
Я лишний человек, и в этом суть.
Пускай протерт рукав, засален лацкан,
Но ты, мечтой высокою заласкан,
С презреньем можешь на других взглянуть!
Мне хочется порой завыть от злобы,
Кусать и грызть свои же кулаки.
Да, это было б нормам вопреки
И зрителей почтенных развлекло бы.
Абсурд, на сказочный цветок похож
Той Индии, которой нет в помине
В морях Индийских, — мне зажегся ныне.
Спаси меня, Господь, иль уничтожь!
Лежать бы, ничего не замечая
Здесь, в кресле, — а конец для всех един.
Я по призванью — истый мандарин,
Но нет циновки, полога и чая.
Ах, как бы очутиться я хотел
В гробу, в могиле, под земным покровом.
Жизнь провоняла табаком лавровым.
Куренье — мой позор и мой удел.
Избавь меня, о Боже, от обузы
Всей тьмы, скопившейся во мне, внутри!
Достаточно комедий! Отвори
Моей душе спасительные шлюзы!
Суэцкий канал, с борта парохода
Барроу-ин-Фернесс[25]
I Я жалок, я ничтожен и смешон,
Безмерно чужд и целям и заветам —
Как все: один их начисто лишен,
Другой, быть может, ищет их — да где там!
Пускай влекусь к добру — по всем приметам
Дурной дороги выбор предрешен.
Плетусь, как призрак, — наг, опустошен
И ослеплен потусторонним светом.
Все то, во что я верю, — чистый вздор,
Приемлю скромно жизнь мою простую —
Пишу стихи, вступаю в разговор.
Оправдываться? Боже сохрани!
Менять натуру? Все одно впустую.
— Довольно, сердце: хватит болтовни!
II Теурги, духи, символы наук…
Слова, слова — пустые оболочки.
А я сижу на пристани, на бочке,
И вижу только то, что есть вокруг.
Все понимать — нелегкая задача.
А пусть и так. Что, впрочем, за нужда?
Грязна и холодна в реке вода.
Вот так живу я, очень мало знача.
О мир подлунный, узел суеты!
Какое же терпение благое
В руках того, кем расплетаем ты?
И предстает пред нами все как есть.
