Я ведаю, удела нет позорней.

Ах, не поступишь Року вопреки.

Пресечь мои страданья и болезни

Лишь Смерть могу просить я по-мужски:

Взываю — будь же в мире всех любезней,

Спаси меня от гибельной руки,

Столь беспощадно волочащей к бездне.

«Урок не впрок»

Написано по случаю представления трагедии «Элаира», принадлежащей перу Мигела Антонио Де Барроса

Кричал почтенный Брас: «Держите вора!

Увы! На чести дочери пятно!

Железом я заколочу окно,

Отважу эту сволочь, ухажера!»

Конечно, стонет юная сеньора,

Рыдают и Хариты заодно:

Подобных слез я не видал давно,

Не столь жемчужно плачет и Автора!

«Уму и естеству благодаря,

Отцы — охрана легконравным дщерям,

И драмы тоже пишутся не зря, —

Так пусть меня не обзывают зверем:

На сцену вывел дон Мигел царя,

Который дочь упрятал в медный терем!»

По поводу некоторого сонета, сложенного тем же лицом

С четырнадцатой распростясь строкой,

Скажу, что тема взятая — весома:

Какая роскошь: «нос подъяв, несома…»

Шедевр терминологии морской!

Быков, ослов и мулов, день-деньской

Жующих, вижу прямо возле дома, —

О, эта «возносимая солома»! —

До жвачки здесь уже подать рукой!

Шесть строк последних — шесть лепех навоза,

Из них четыре, ты не осерчай,

Для уха — чересчур большая доза.

О пятой — не сказать бы невзначай;

В концовке — соль, ее три тяжких воза…

Лавровый лист башку твою венчай!

Ему же, по тому же поводу

Из Лиссабона шел бы ты подале,

Блистательный глава пустых голов!

Живи средь равных, то бишь средь ослов,

И счастлив будь, что по башке не дали.

Беда — в твоих мозгах, не в матерьяле!

Какая сеть — такой, пардон, улов.

Уж ты оставил бы тасовку слов

И вовсе бы заткнулся — в идеале.

Тупой, как мул, ты лезешь, но куда?

Несчастный, суйся в бреши и проломы,

Однако есть и на тебя узда!

В меня ты мечешь молнии да громы?

Соломенная ты, мой друг, скирда —

Вот и плетешь сонеты из соломы.

Ему же

Ты, Мелизен, среди живых — меньшой,

Наимерзейшей обладатель рожи,

Стихов, подобных ей, и прозы тоже, —

Поганый телом, пакостный душой;

Кидаешься оголодавший вшой

На всех, кто с Фебом разделяет ложе,

Пускаешь вопли — аж мороз по коже —

Из щели рта, побитого паршой.

Зовешь Элмано вором и пиявкой,

хоть из пиявок сам, — но я сведу

Счета со всей твоею гнусной лавкой;

Аркадский хлыщ, рассчитывай на мзду:

Ты, оборотень, рявкай или тявкай —

Но дни окончишь все одно в аду!

Белшиору Мануэлу Курво Семедо

В святилище пролезши к Аполлону,

Он счел, что место годно для житья;

Дрожат вакханки от его вытья,

Склоняются слепцы к его закону.

Он мчит от лексикона к лексикону,

Чтоб, на кусочки оные кроя,

— Пигмей из Синтры, худший сорт ворья! —

Сложить их снова, как дублон к дублону.

К убогим поэтическим дарам

Дать посвященье в качестве гарнира,

Греметь названьями занудных драм;

То старый плащ, то грязная порфира

Пусть кое-как, но прикрывают срам —

И распускает хвост павлин Белмиро.

Ему же

Горя желаньем обольстить пастушек,

Амурчиков Белмирчик вплел в цветочки,

Ах, Тежо драгоценнейшего дочки,

для вас готовы горы безделушек!

Детишки, ясно, падки до игрушек:

Играли оными до поздней ночки, —

Потом — в ночные бросили горшочки

Остатки драгоценных финтифлюшек.

Но вдруг — на тежуанский бережочек

К Белмирчику плывет, неся приветик,

Одна из дивнейших ундиньих дочек