я ложился спать порою

прямо в тростнике,

о, неслыханное счастье —

быть на островке!

Здесь и там: струится время —

значит, переезд.

Ни движения, ни цели —

только смена мест.

Драгоценнейший подарок

бытию в миру:

счастье выдоха и вдоха

на сыром ветру.

Пометки паводков

Поодиночке — днем, в ночи — вдвоем.

Нам кажется необычайно важным

измерить в море чистый окоем,

вести подсчет порывам ветра влажным;

отметить, как легко жужжит пчела,

насколько звезды ярче временами,

как много бед, и нежности, и зла —

все мчится мимо нас и вместе с нами.

О паводок немыслимый! Пока

мы думаем, что расставаться рано —

успеть увидеть, как из пустяка

растет незаживающая рана.

Погасшего желанья не вернуть —

на то у жизни веские причины, —

мне встретятся девичий взгляд и грудь,

тебе — покой в объятиях мужчины.

Прилив лютует: рвущейся волной

предельного подъема достигая,

он метит стену меткой кровяной,

там — позже — метка явится другая.

Поодиночке — днем, вдвоем — всю ночь

Пометки тускнут — тайный знак усталым.

Бушует время, море мчится прочь.

Вступление становится финалом.

Прусская лазурь

Не от горных рейнских богов,

не от полуденной тени

их золотых подошв на песке

прячусь. Не очень стараясь,

вода и воздух слагают повесть:

плеск весла, звон струны,

женские пальцы над гладью пруда,

в башне замка — серьезный мужчина,

чье счастье — перо и бумага.

Но взгляд и мундир Фридриха

в клинке отражались моем —

я, оловянный солдатик, рубил

воздух и повелевал барабанами.

О, эта лазурь! Мертвые смерти не знают,

не упал ни единый штандарт,

меж колосьев усатых — голова, словно в лаврах.

Колосья склонялись к следам лафетных колес,

обещая немыслимые урожаи.

Ты, страна детворы и капралов, —

ты погибнешь в единую зиму!

Король превращается в призрак щербатый

на истертом серебряном пфенниге.

Ледоход — никаких урожаев. Волки от голода

бродят возле заборов и мельниц.

Огнем, выхватившим двенадцать штандартов,

иней на ранах не растопить.

Мертвецы мертвы.

Но ты, мечтатель, все же встаешь,

при факельном свете ищешь перчатку, венец,

грудь нараспашку — о, дерзость во сне!

Вырыта принцу могила, однако пуста.

Мы все же держимся в рамках, бросая

на чаши весов наш долг неоплатный.

Лишь тебе — фанфары и слава,

и стихи, звенящие, как кираса…

Крыльями плещут драконы над полем битвы.

Вольфганг Бехлер

(р. 1925)

Болото

Облака ползут над почвой топкой,

на ветру танцует березняк.

Я иду чуть видной, узкой тропкой,

оступаюсь в воду, что ни шаг.

Гать почти сгнила поверх мочажин,

но другого не ищу пути:

жалкий дерн так безнадежно влажен,

что его спокойней обойти.

Там, в конце, быть может, брезжит что-то —

но невнятна цель и далека.

Лишь стоит стеной вокруг болота

белый частокол березняка.

Цистерна

В ночи прозрачной — кипарисный строй,

как некий ряд протуберанцев черных,

застыл, в подземных тиглях или горнах

рожденный темной мощью и жарой.

В лучах луны они стоят вокруг

давно забытой каменной цистерны,

лишь звездный свод — ее хранитель верный,

да бесполезно цепь свисает в люк.

Но я спокойно подойду к нему,

и цепью закреплю свою баклагу,

и зачерпну из гулкой бездны влагу,

и не спеша наружу подниму.

Высокие приливы

Обломки статуй у ступеней храма.

Лимоны. Средиземная волна.