бейтесь, дети мои,

я не вернусь.

Жертвенный камень

Я слышу струи, шумно бегущие

в страну теней, но в отблесках пламени

они дрожат. Над берегами —

неба червленое оперенье.

Лети же с ветром встречным, о ястреб мой,

взмахни крылами, взвейся над капищем —

в тени совиной дремлет черный

камень в неверном дыму болота.

Обвит покровом чуждым ползучих трав,

к земле припавших, — зоркая птица, глаз

твой видит черный камень — старца,

вставшего гордо над водопадом.

Он числит сумрак, но не столетия,

но не снега, не луны, не сполохи,

он скажет ястребу: останься,

лебедю скажет: лети, мой белый.

Хайнц Пионтек

(р. 1925)

Осенний выгон

Гулко топочет

разномастное конское стадо.

Ощущаю всей кожей

наступленье поры листопада.

Можжевельник темнеет

у покосившихся прясел,

вести свои

до лета в траур окрасил.

Октябрьские лошади —

посмотри на галоп табуна!

Изморось пота

на гривах летящих видна.

Разбежится табун,

вновь сольется, соединится.

Знаю, что скоро

он станет мне сниться.

Вновь жеребцы

затеют галоп одичалый:

гнедой, каурый,

соловый, чалый.

Утром

«Начало» — слово; слог за слог,

а суть — совсем темна.

Я чувствую щетину щек

и не припомню сна.

Хлеб со сгущенкой — мой припас.

Попью и пожую.

Сосед поет. Кто там сейчас

стучится в дверь мою?

Настало время дележа

отпущенных часов.

Водопроводами визжа

день отомкнул засов.

Вспомнившийся пейзаж

Курится летняя дорога,

в пыли оттиснут каждый след,

и пахнет липою немного,

уже успевшей сбросить цвет.

Ворота выгона, где злится

и в прясла бьется кобылица.

Играю с полем в чет и нечет,

и гном люпиновой гряды

меня от мыслей не излечит,

коль, вылезши из борозды,

в меня пыльцою желтой кинет:

воспоминанье не отхлынет.

Я вовсе не ищу трофея —

Земля да солнце средь небес.

Чего я жду среди шалфея

в пейзаже, что давно исчез,

в том дне, затерянном в начале,

в секундах, что давно промчали?!

Октябрь по Брейгелю

Проходит стадо: ряд голов,

направлены домой покорно.

Встал на колени птицелов

и ввысь глядит сквозь ветки терна.

Пастух с дубиной, деловит,

прогнал коров через распадок;

жаль, губы холодом кривит:

пусть воздух прян, да вот не сладок.

Там — всадник, дальше — батраки

ступают шагом напряженным:

им поскорей бы в кабаки

иль, даже лучше, прямо к женам.

Уйдут, и миру — грош цена.

И я пойду, следя в просторах,

как даль светла, как холодна,

и стану слушать листьев шорох,

и, желудь подобрав рукой,

класть прямо в шляпу — в кучку, в груду,

и наконец найду покой

и все, что рассказал, забуду.

Перемена мест

Словно тучки пролетают,

только миг — и нет,

но за ними, вместе с ними

я шагаю вслед,

между дверью и доверьем

мечутся листы —

в блеске ночи воробьиной,

место, где же ты?

Место, это значит — время.

В тропках между скал,

в пригородах, на скамейках

место я искал;