Табун вдоль горизонта мчит упрямо.

Огромная гора, всего одна,

лазурь простора держит на весу.

Лучи светила знойны, торопливы,

спешат испить последнюю росу

из желтых роз. Высокие приливы

швыряют с солью смешанный песок

в глаза и в губы нам, простоволосым.

Чернеют пинии: вблизи лесок —

штриховка над белеющим утесом.

Оливы и миндаль. Пусть я приемлю

раздельность нашу — с горечью, с обидой:

уговори богов, сойди на землю

и мраморную пыль из легких выдуй!

Хорст Бинек

(1930–1990)

Отчёт

Пурга — это смерть павлину, розе и солнцу,

Флейте и разговорам с самим собой,

Одиночеству, что обступает в бараках.

Быстрая смерть павлину, розе и солнцу.

Пурга — это синяя пыль вместо питья —

Пыль тишины, что хрустит на зубах,

Пыль тишины — только слышен скулеж подыхающей суки.

Пурга — это синяя пыль вместо питья.

Пурга угрожает оленям, волкам и песцам,

Которые ждут — не придут ли дожди из тайги,

Покуда железные травы звенят, как ножи,

Олени, песцы и волки боятся пурги.

Пурга — это смерть, величайшая из смертей.

Об этом событии следует дать отчет:

Ведь поезд, где зэков везут, попадает в нее,

В ледовую смерть, величайшую из смертей.

Что пропало — найдется, едва лишь растает снег.

Сорок зэков и с ними восемь конвойных солдат,

Как братья, обнявшиеся перед вступлением в смерть.

Их, конечно, отыщут, едва лишь растает снег.

День

Грузовые вагоны бараки рыбное хлебово

под конвоем к острогу

а шинели солдат

говорят: хлеб и труд

говорят: наказание возмездие

говорят: смерть и тундра

говорят и говорят: колючая проволока и снег и боль и

пурга и все говорят говорят.

В тюрьмах I

Нечем и незачем мерить минуты в тюрьме.

Нет перемен, если нет ни труда, ни досуга;

Люди, предметы — сливаются гущей во тьме,

Черный склероз, как последняя степень недуга.

Всех-то и мыслей во мраке: не прямо ль сейчас

Смерть паутину затянет, — так будь наготове.

Месяц проходит иль год — безразлично для нас,

Если во рту ничего, кроме пота и крови.

Нечем и незачем мерить минуты в тюрьме.

Даже звериная чуткость ничем не поможет.

Дождь или ветер случайно представишь в уме —

Образ далекий в душе ничего не встревожит.

День или ночь на дворе — не всегда и поймешь,

Темень со светом сплелась, замерев и застынув.

Летнее солнце в малиннике — выдумка, ложь,

Так же, как море, так же, как гибель дельфинов.

Нечем и незачем мерить минуты в тюрьме.

Утром кормежка, но вечером в точности та же.

Кончено лето, готовишься к вечной зиме,

Хмель отбродил, и тягучие мысли все глаже.

Время с пространством, истаяв, ушли в пустоту,

Лишь иногда, в забытьи эйфорически-сонном,

Мы уплываем куда-то в былое, в мечту —

И поглощаемся древним, бездонным затоном.

В тюрьмах II

В тюрьмах одни лишь мечты не отнять вертухаям.

Только мечты — словно тропки в минувшие дни,

В них мы уходим к деревьям, в лесах отдыхаем,

Резко на пляже оттиснется очерк ступни.

Там, где мечты, — там и детство, конечно же, вправе

Вновь обступить нас — кто памяти жить воспретит?

Знак для приятеля — прыгает брошенный гравий…

Боль — пробуждает. И губы молитва желтит.

В тюрьмах одни лишь мечты не отнять вертухаям.

Льются мечты, словно семя, дразня и пьяня.

Кровь мятежа на платочке с изгрызенным краем,

Вот он отброшен, как выхваченный из огня.

Наши тела раздирает желанье на части,

Вдохи и выдохи теменью жгучей полны —

Только мечты здесь превыше усталости, страсти,

Мужества, боли, немого сознанья вины.

В тюрьмах одни лишь мечты не отнять вертухаям,

Чувства в мысли, упрятанные в тайники.

Грохот в пространстве — и горестен, и несмолкаем,

В затхлом пространстве — и ночь заплывает в зрачки.

Время смещается, гаснут огней вереницы,

Темень и тишь полновластно вступают в права.