И ты — исполнись терпеньем,

путь — издревле ничей;

спустись по немым ступеням

за вестниками ночей.

Миф исчерпан, и слово,

а потому — иди,

но пантеона иного

да не́ зришь ты впереди;

не сделай к Евфрату ни шагу,

туда, где трон в алтарь,

в темень хмельную влагу

лей, мирмидонский царь!

Заране часы известны

страдания, слез; и вот

цветение в погреб тесный

к ночному вину придет;

эоны текут бестревожно,

почти не видать берегов, —

дай вестникам все, что можно:

корону, грезу, богов.

Пятое столетие

I «Аттический лекиф: на белом фоне,

живое царству грезы приобща,

миф о Плутоне и о Персефоне

среди сплетений мирта и плюща.

Ветвь кипариса — над привычной дверцей,

где столько роз в минувшем доцвело.

Венок из белых чабрецов и сверций

в последний раз возложен на чело.

Вкусите. Воскурите и возлейте.

Гробницу скроет лиственный навес.

Пусть о Цикладах долго плакать флейте,

а мне — идти туда, где ждет Гадеса».

II Оливы серебристые в долине,

магнолии — безмерной белизны,

цветут, как мрамор, в чуть заметный иней

молчанием судьбы погружены.

Поля пожухлы, овцы исхудалы,

никак Деметре Кору не найти,

но есть Элевсис, — там чернеют скалы,

там двух богинь скрещаются пути.

И ты идешь, причастен общей вере,

в процессии, встречающей рассвет,

горишь, — неполноправный жрец мистерий, —

в себя вбирая кровь минувших лет.

III О, Левка, белый остров твой, Ахилл!

Далекий зов пеанов монотонных!

Здесь тишину, застывшую в колоннах,

одни тревожат взмахи влажных крыл.

Приплыв, уснешь под пологом небес,

и он приходит, ничего не ждущий,

махнет рукой из кипарисной пущи:

в священной роще властвует Гадес.

Плыви, пока не опустилась мгла!

Лишь голуби слетаются к Елене;

не слушай, нет, того, что шепчут тени:

«Да, яблоко, Парисова стрела…»

Tristesse

Не только над лугами асфоделей

блуждают тени прошлого: взгляни —

на грани сна и яви, у постели,

порою появляются они.

Так что такое плоть? Шипы и розы.

Так что такое грудь? Атлас, парча.

Как ослабела власть метаморфозы,

воспламенявшей бедра и плеча!

Былое: слишком ранние подруги.

Еще былое: память старика.

Вернется все, как водится, на круги,

любовного не слушай шепотка.

И вот — ноябрь; печальная погода,

отшельничество боли и судьбы,

лишь холод неба, лишь печаль ухода,

лишь кипарисов черные столбы.

Герман Казак

(1896–1966)

Гробница Волюмниев

Множит солнце красоту

Холмов умбрийских и сада.

Всюду лоза в серебристом цвету

Будущего винограда.

Кипарисов темный креп

Миру — контраст печальный.

Предо мной — дорога в склеп,

Тропка в толще скальной.

С гладких, красноватых плит

Льется холод жесткий;

Факел пламенем шевелит,

На стене — силуэт громоздкий.

Как всем пришлецам, уместно и мне

Почтение к древней вере.

Близость ли смерти сейчас в глубине

Пульсирующих артерий?

И я иду в чертог под скалой,

Вниз, по лестнице узкой,

И вдыхаю дух былой

Древности этрусской.

Прежние боги блюдут в тишине

Прежние законы:

Над саркофагами, на стене —

Голова Горгоны.

Но не отогнать беду