как полночь, ты становишься пространна,

луга дневные тьмою напоя,

ты — тяжкое цветенье розы каждой,

ты — старости осадок и отстой,

ты — пресыщенье утоленной жаждой,

что слишком долго пробыла мечтой.

Решив, что мир — клубок причуды вздорной,

что он не твой, а значит, и ничей,

не в силах слиться с жизнью иллюзорной,

с неумолимой властью мелочей,

глядишь в себя, туда, где мгла слепая,

где гаснет всякий знак, любой вопрос —

и молча ты решаешься, вступая

в тоску, и в ночь, и в запах поздних роз.

Не можешь вспомнить — было так иль эдак,

что памятно? что встречено впервой?

Взялись откуда — спросишь напоследок —

твои слова и отсвет горний твой?

Мои слова, моя былая участь,

мои слова — да, все пошло на слом, —

кто это пережил — живи, не мучась,

и более не думай о былом.

Последний день: края небес в пожарах,

бежит вода, все дальше цель твоя,

высокий свет сквозит в деревьях старых,

лишь самого себя в тенях двоя;

плоды, колосья — все отныне мнимо,

ничто уже не важно в этот час;

лишь свет струится и живет — помимо

воспоминаний, — вот и весь рассказ.

Дни-первенцы

Дни-первенцы, осенние восходы

над морем, там, где холод голубой,

свет над богатством вызревшей природы,

все старое заполнивший собой,

избыток далей, толп людских излишек,

далекий рог и песня тростника,

мелодия среди ольховых шишек —

ты человечна, смертна и легка.

Дни-первенцы, осенние раздолья,

как жадно в детстве ждешь такого дня,

дни Руфи, сбора колосков у всполья,

когда уже очищена стерня —

ах, да пойму ли, чем я нынче занят,

ах, что так властно явлено вблизи, —

и даже астры запахом дурманят

сквозь голубые планки жалюзи.

Предел, иль переходная преграда,

иль океан, иль боги этих дней:

на чреслах — розы, гроздья винограда;

возврат древнейшей из земных теней.

Дни-первенцы, к осеннему простору

и к старому — низводят благодать,

плоды падут, восстанут тени: впору

все то, что есть, грядущему отдать.

Дни осени

Дни осени, по всем приметам,

впускают в кровь твою ростки:

пора кончать расчеты с летом,

смести с дорожек лепестки;

фонарь китайский на террасе

успел потухнуть и облезть,

и мысли о последнем часе,

задребезжа, внушает жесть, —

строфа, оборванная немо,

листва, летящая, шурша…

Ты, мягких рычагов система,

ответствуй, где твоя душа?

Сады и ночи

Сады и ночи — в глубоком

хмеле древнейших вод,

проглоченные потоком

артериальных темнот;

дыханье знойного ложа

равнинной, влажной страны

встает, печаль уничтожа

последней, пустой луны.

Лепестковым, розовым слоем

мир от сознанья закрыт:

пусть достанется он героям,

тем, кто спасает и мстит —

Зигфриду, Хагену; сонно

вспомни: всего лишь одна

капля крови дракона —

и смерть сразит колдуна.

Ночь антрацитных пиний,

полный пустот ярем,

влажных магнолий, глициний

развратный гарем,

бесстыдно трудятся оры,

ворохами — цветы, трава.

Усыпают подарки Флоры

шкуру немейского льва.

Древний, влажный, огромный

наклоняется лик;

видишь: за пустошью темной —

луг и родник;

мысли, дела — все короче.

Лишние речи — долой.

Только сады и ночи

сохраняют образ былой.

* * *

«Видишь — морем полны и светом…»

Видишь — морем полны и светом

звездные невода;

песни пастушьи при этом

движутся, а куда?