Мгле тысячелетней.

Ныне к пращурам иду

Я, их сын последний.

Лавроносцу — смерти страх

Здесь грозней и гуще.

Прах ты был и станешь прах,

Как любой живущий.

Смело выигравший бой —

В топь забвенья канет.

Каждый, взысканный судьбой,

Взыскан смертью станет.

Должен дух новейших дней,

Демонов потомок,

Здесь кружить среди теней,

В тишине потемок.

Но и здесь, во тьме сырой,

Жизнь тревожит души:

Доносящейся порой

Флейтою пастушьей.

А приход или уход

Знаменуют смену:

Только смерть и придает

Бренной жизни цену.

Итог

Неуютностью мирскою

Мир пронизан по-людски.

Время тянется к покою,

Заплетаясь в узелки.

Все, что красками дышало,

Затянула пелена.

Как пергамент, обветшала

Никчемушная луна.

Звездный блеск на небосклоне,

Свет галактик — все ясней.

Наши нищие ладони

Просят хлеба у теней.

Георг Гейм

(1887–1912)

Летучий Голландец

I Как молниями, полон океан

Печалью черной. Из бурлящей мглы

Вскипают с юга темные валы;

Как исполин рыдает ураган.

Не птица ль вырывается вперед?

Пылает мрачный нимб вокруг чела,

И уместилось в грозные крыла

Немерянное клокотанье вод.

Мелькни, Китай, где желтая вода

Драконьими оскалами пестрит,

Где фейерверк по вечерам горит,

Где в рамах гонг не молкнет никогда.

Но не от капель скудного дождя

В грозе его одежда тяжела,

А за его спиной скрипит шагла,

С собою время в вечность уводя.

Его лицо, как будто коркой льда,

Чудовищной покрыто пустотой;

Он весь — как обгорелый сухостой,

И, словно пыль, уходят прочь года.

Но все же скарпель тягостных веков

Морщинами прошелся вдоль чела,

Вся шевелюра, словно снег, бела,

И пламенем горит вокруг висков.

Матросы, будто мумии, в пыли,

Ждут на скамьях бессчетные лета;

Впились их руки в сгнившие борта,

И, словно корни, в них давно вросли.

У каждого косица, как берет,

Намотана вкруг кости черепной.

На шее, тонкой, как тростник речной,

Болтается ненужный амулет.

Пусть капитан кричит, но каждый глух:

Зеленоват колышащийся мох.

Который стар, который сам иссох,

Которым осень им закрыла слух.

II Поэт приветствует тебя, фантом.

Ты тень любви влечешь во тьму ночей,

Чтоб очутиться с ней в соборе том,

Где бурей разожжен огонь свечей.

Там жертвенник куриться перестал,

И родники печали там больны

И смерть близка, и почернел металл.

Как цепи тяжелы и как длинны.

Пылает алый свет среди могил.

Стоит служитель возле алтаря.

В груди — кинжалы. Из последних сил

Живет любовь, то тлея, то горя.

А призрак через черный коридор

Спешит за черною толпой теней.

Луна ко лбу его склоняет взор

И голоса бредущих все слышней,

Дорога их темна и глубока,

Шаги неспешны. Словно водопад,

О стены плещет горькая тоска,

И за каскадом рушится каскад.

Вот — факельщики входят во врата,

За ними следом — вносят саркофаг;

И музыкою штольня залита,

Печальной, ускользающей во мрак.

Кто опочил? Кого уносят прочь?

Здесь только флейты зову одному

Дано затихнуть, — и ложится ночь