Она не могла попасть внутрь без своего меча, Лумариаса, нуждаясь в камне Рискиллиуса в навершии, чтобы увидеть скрытые символы на дверях. Её кулаки сжались при отсутствующем весе у её бока. Она задавалась вопросом, сможет ли она вообще вернуть свой меч, который был взят у неё в Лейкларии, пока Марвеллас всё ещё доминирует на острове.

Она *вернёт* его. Лумариас был больше, чем её меч — больше, чем ключ к входу в храмы Духов. Теперь, прежде всего, это была память о Марлоу, которая выковала клинок своими блестящими кузнечными руками. Фэйт должна была пронести свою подругу до конца этой войны.

Поднявшись по ступеням к дверям храма, Фэйт не знала, почему хочет попасть внутрь. Почему она втиснула пальцы в трещину, где встречались двери, напрягаясь, чтобы раздвинуть их, пока её лоб не покрылся испариной, а мышцы не напряглись в протесте, её крик вырвался на свободу, когда её магия прорвалась на поверхность. Золотая эссенция вырвалась из её ладоней и распространилась по камню, отражаясь от строения мощными волнами.

Её усилия не были тщетны. Она почувствовала паутину тонких трещин, расходящихся от скорости её магии. Фэйт атаковала, с магией Ауриэлис, всё ещё оставшейся в ней.

С одним последним толчком камень поддался. Сопротивление против неё ослабло, но она удержала равновесие, прежде чем кувыркнуться внутрь, как стена.

Задыхаясь, сапоги Фэйт хрустнули по обломкам, входя теперь в храм, разрушенный спереди, с лишь задней стеной и частичными сторонами, всё ещё сохранившимися. Она бродила внутри, пока не остановилась над символом Ауриэлис на полу, смотря вниз на него с такой тоской и обидой, что едва могла сдержать.

Фэйт думала о том, что сказал первозданный Смерти. Как он заставил её усомниться, была ли Ауриэлис вообще на их стороне, или она была просто ещё одной самовлюблённой сущностью, которая хотела победить своих сестёр-Духов и использовала Фэйт как свою пешку.

Используя всех их.

«Разве я уже не отдала достаточно?» — вопрос Фэйт не получит ответа, но её разум кружился от собственных выводов. Эти слова повторялись в крике тоски, когда она опустилась на колени, ударив ладонью, заряженной силой Духа Жизни, по символу, совпадающему с её ладонью. Оба ярко засветились, соединившись как взрыватель, взорвавший мир вокруг неё.

Фэйт была не новичком в этих переживаниях, уносивших её разум от тела и возносящих её душу. Они напоминали ей, насколько хрупки её мир и существование. Насколько незначительно всё в безграничном пространстве бесконечной паутины вселенных.

Хотя не для неё. Этот мир был её, и она не сдавалась, пока у неё были друзья, которых нужно защищать.

«Пади один, падут все, — выдавила Фэйт, возвращаясь в своё время и тело с каждым вдохом, рассеивавшим токи силы, к которым она подключилась внутри символа Ауриэлис. — Я потерпела неудачу?»

Ещё вопросы без ответов. Никто не придёт освободить её от мучений.

Всё, что она могла сделать, — это помнить свою судьбу. Нечто, во что Марлоу верила так сильно, что позволила этому вести их всех. Жестокие руки войны не щадят чистых сердец, и когда дело доходит до искоренения её врагов, всех, кто стоит на её пути, Фэйт отдаёт своё бесчувственной тьме.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Фэйт

Покидая Вечные Леса, ей пришлось приложить все усилия, чтобы не оседлать Атериус, мимо которого она проходила, направляясь в город. Джэкон сказал, что ей нужно идти на мельницу, и, хотя она не могла понять зачем, она сделает всё, что он попросит, без вопросов.

Ей пришлось замереть на мгновение перед зданием, которое она уже почти не узнавала. Строение было трупом того радостного места, которое она знала в детстве. Мельничное колесо больше не вращалось — собравшиеся зелёные водоросли указывали, что его не крутили уже давно. Природа застолбила своё право на заброшенный дом. Лозы вцепились в раствор, словно рука, готовая утащить его под землю для погребения.

Фэйт приходила сюда так много раз с матерью, потом продолжала навещать и приносить выпечку миссис Грин, навещая своего друга Рубена. Она впервые столкнулась с Ником именно на этом месте, не зная тогда, в тот, казалось бы, обычный день, что её жизнь изменится навсегда.

Дверь уже была открыта, и половица скрипнула громче, чем когда-либо, при её вторжении в жуткое пространство. Фэйт захотелось отступить в тот же миг, как она сделала первые шаги внутрь, но она должна была узнать, что Джэкон хотел, чтобы она увидела.

Продвигаясь по знакомому коридору, она свернула в давно заброшенную кухню, лишённую всякого цвета и радости, но всё ещё слышала призрачное радостное приветствие миссис Грин. Могла по памяти уловить аромат чудесных тёплых пирогов, которые Фэйт приносила, и то, как владелица мельницы не теряла ни минуты, чтобы открыть их и пригласить Фэйт на кусочек. Та никогда не отказывалась.

Магия заколола её кожу и принесла жар в ладони, когда она впервые обнаружила, что не одна. Проследовав за первым шорохом, выдававшим их, Фэйт осторожно обошла стол, заметив край тела, сжавшегося за высоким шкафом.

«Рубен?» — Фэйт не ожидала увидеть его, несмотря на то, что это был его бывший дом.

Столько противоречивых эмоций обрушилось на неё.

В последний раз, когда она сталкивалась с ним, он вонзил клинок из Мейджстоуна ей в плечо, чтобы ослабить перед засадой врага. Разум Рубена был так разорван и замучен Марвеллас, что его цель — завладеть разрушителем Светлого Храма, который был у Фэйт — стала его единственной целью.

Худшее было в том... что Фэйт винила себя в судьбе, постигшей его. Это была её идея отправить его за море в Лейкларию как единственную надежду на спасение от его преступления шпионажа в пользу Валгарда. Даже это было ложью. Рубен был не более чем жертвой могущественных людей.

Сейчас он выглядел не более чем испуганной, дрожащей собакой. Фэйт не могла вытащить ни капли гнева за то, что он сделал. Вместо этого ей стало жаль это сломанное зрелище.

«Что ты здесь делаешь?» — спросила Фэйт, мягко, но недобро.

Его уставший, испуганный взгляд скользнул вверх к ней. Рубен сидел, поджав колени и обхватив руками грудь, яростно дрожа. Фэйт вздохнула, зашагала в соседнюю гостиную и сдернула пыльное одеяло с дивана. Она присела на корточки, накинула его на него. Это ничего не сделало, чтобы остановить его дрожь. Она думала, что это было не только от холода.

«М-мне так-так ж-жаль-жаль, Фэй-фэйт».

Его заикание было настолько сильным, что он едва мог выговорить слова.

Фэйт прикоснулась ладонью к его щеке. «Мне тоже жаль, Рубен. Ты этого не заслуживал». Она стёрла слезу, скатившуюся по его щеке.

«Т-ты м-можешь э-это ост-тановить? П-пожалуйста».

Она отклонилась назад от тяжести его просьбы. «Для тебя это не должно быть концом», — сказала она.

Всё, что сделал Рубен, было организовано Марвеллас. Она не питала к нему истинной обиды и уж точно не хотела его смерти. Она уже потеряла слишком много людей.

«К-когти и го-голоса, они не п-прекращают-прекращают», — хрипло сказал он.

Фэйт села рядом с ним. Осторожно она провела рукой за его спиной и привлекла его голову к своему плечу, где и придерживала. Аккуратно Фэйт вошла в его разум, и она тоже начала трястись. Её глаза наполнились от такой муки и разорванных мыслей, что это было всё, что она могла видеть. Не было света; не было ничего, что давало бы надежду. Марвеллас лишила его всего тёплого и радостного, чтобы держать в страхе.

Рубен прошептал: «Я не хочу-хочу так-так жить».

Слёзы катились из её глаз, пока Фэйт отчаянно пыталась найти способ исцелить всё разорванное в его разуме. Она не знала, с чего начать восстановление нанесённого ущерба. Она пыталась зашить разрывы и укротить тени. Фэйт пыталась заглушить некоторые из злобных шёпотов, мучивших его, и облегчить часть яда, текущего в его мыслях, но это было слишком, ущерб был слишком постоянным.

Он страдал так мучительно и болезненно каждую секунду, что Фэйт теперь поняла его просьбу.