Хоби добирался домой два дня. Тодд дал ему немного денег — можно было сесть на автобус, но он предпочёл идти пешком вдоль прибрежной дороги, останавливаясь, чтобы посидеть и посмотреть на океан. Ночью он сворачивался калачиком на холодном песке, дрожал и смотрел, как плывут по небу бледные звёзды — тусклые огоньки на плоской чёрной поверхности. Всё это время он отчаянно хотел вернуться домой — и всё же не мог заставить себя сделать это. Он отчаянно пытался думать — и не мог. Его разум оставался запертым, словно железная коробка. Он смотрел, как яркая звезда Вавилона скользит по небесам, — и ничего не чувствовал. Вот что было самым странным. Ненависть ушла, но железная коробка его разума не предлагал ничего, что могло бы её заменить.

К концу второго дня он понял, что пора идти домой, хотя и не знал почему.

Когда он подошёл к дому, уже стемнело. Он крался, как вор, по выжженной солнцем траве двора к окнам, из которых пробивался тусклый свет. Осторожно заглянул в гостиную. Мама и братья смотрели телевизор. Лиц он не видел, но мама сидела как-то понуро — и Хоби вдруг осознал, как, должно быть, она переволновалась, когда он исчез, не сказав ни слова. Ему захотелось вбежать внутрь, броситься к ней и повторять: «Я дома, я дома», — и по-настоящему оказаться дома. Но он не двинулся с места. Па он не увидел. Затем он услышал, как открылась и закрылась входная дверь, и понял, что па стоит на крыльце. Хоби повернулся и медленными, неловкими шагами направился к крыльцу.

— Па…

Сэм Маклин возвышался над ним, высокий, тёмный, внушительный.

— Дай мне минутку, Хоби. Минутку решить, обнять мне тебя или отлупить ремнём до полусмерти.

— Па, — снова произнёс Хоби и поднял глаза, вспоминая любовь и наполнявшую его гордость.

— Где ты был? Что заставило тебя сбежать?

— Па, это не города ограбили меня.

— О чём ты говоришь? — Сэм Маклин спустился по двум потрескавшимся невысоким ступенькам.

Хоби попятился.

— Это был ты, — сказал он. — Это ты ограбил меня.

Он попятился ещё дальше, боясь этого высокого человека, своего отца, боясь, потому что любовь и гордость всё ещё были с ним, а железная коробка в его разуме распахнулась настежь, и всё вокруг погрузилось в тёмную мешанину боли и чувства утраты. А слова всё ещё рвались наружу:

— Я ухожу от тебя. Я должен уйти и стать тем, кто я есть. Я почти… — Он замолчал и попытался снова. — Потому что ты сделал из меня кого-то другого, я…

Внезапно он повернулся и, всхлипывая, со слезами на глазах, побежал прочь по тёмной улице.

Голос Сэма Маклина гремел ему вслед:

— Хоби! Хоби!

Но Хоби затерялся в путанице дворов, заборов и извилистых кварталов, и голос стал слабеть.

Наконец он затих.

Прямо перед рассветом в небе проплыла ослепительная звезда. Хоби протянул к ней руки и улыбнулся.