Выстроив роту, он взобрался на сани и, надрываясь, выкрикивал в морозную тишину:

— Это наш последний рубеж!.. Отступать больше некуда. Здесь мы примем решающий бой... Любой ценой нужно выиграть этот бой!.. Другого выхода нет у нас. Красные по пятам идут за нами. Победа или смерть — другого выбора нет...

Когда обоз вошел в Пикановую, Тимоха подъехал прямо к избушке Прова и, даже не привязав Бойкого, первым вошел туда.

— Ты меня не знаешь, и я — тебя,— успел он сказать Матрене, прежде чем Кузьма с Тюфяком ввалились в избу.

Тюфяк осмотрелся, перекрестился на иконы, заметил Глашу, грустно стоявшую у окна, подошел к ней и, склонив голову набок, заглянул ей в лицо.

— Ох, красотка какая! — с искренним восхищением сказал он и, обняв девушку, прижал ее к груди.

Глаша вспыхнула и стала вырываться. Но Тюфяк крепко держал испуганную девушку. Руки у него были сильные, но не сильнее Тимохиных.

Прикусив губу и засопев, как медведь, Тимоха сжал руку обидчика повыше запястья и отдернул Тюфяка от Глаши.

— Ты что это, дед? — удивился Тюфяк.— Жалко, что ли?

— Отстань от девки, не трогай! — сердито сказал Тимоха и повторил: — Отстань, говорю.

— Отстань, слышь,— вступился и Кузьма.

— Ты смотри, защитники какие выискались! — недовольно проворчал Тюфяк, но Глашу больше не трогал.

— Когда тут с девками баловаться,— сказал Тимоха поспокойнее.— Бой, сказывают, решительный будет. Поучил бы, как из пулемета стрелять. А ты с девкой...

— Верно, дед, говоришь,— согласился Тюфяк.— Поучу. Только уговор: вперед ты, если что, скажи, а рукам волю не давай. Вон у тебя лапы-то, как у медведя...

Тюфяк успокоился, заглянул в печь, вытащил оттуда чугун с похлебкой и с аппетитом поел. Потом они с Кузьмой вкатили в избу пулемет, старательно протерли его, и Тюфяк снова стал обучать их стрельбе.

Вдруг Тимоха спохватился:

— Коня с твоим с пулеметом забыл напоить! Да сенца надо бросить ему, коню-то. Эй ты, девка! — грубо крикнул он Глаше.— Пойдем, покажешь, где тут у вас воду берут. Да поживее, слышь!

— Давай я с ней схожу,— вызвался Тюфяк.

— Ты знай свое дело,— возразил Тимоха.— Мой конь из чужих рук и пить не станет. Он меня одного признает. Понял?

Глаша накинула платок, взяла деревянное ведро и пошла к ручью. Следом за ней Тимоха вел в поводу Бойкого. Наступали сумерки. Снег становился серым, лес почернел.

Глаша зачерпнула воды, поставила ведро на снег. Бойкий жадно уткнулся мордой в прорубь.

— Вот что, Глаша,— тихо сказал Тимоха,— уходи из дому. Сразу уходи.— Он вздохнул тяжело.— Уходи, слышь, а то убьют тебя изверги.

— Куда идти-то? Не лето теперь.

— В Осиновку беги. Красные там,— сказал Тимоха.— Скажешь ихнему командиру: бой хотят принять. Скажешь: пять пулеметов теперь у Зубова. Да где окопы накопали — все расскажешь.

— А может, и тятя там и Фомка? — спросила Глаша.

— Того не знаю,— ответил Тимоха.— А все может быть.

— А ты как же?

— А я тут. Нельзя мне уйти. Смотрят за нами. А ты зайди домой, матери скажись да и ступай.

Бойкий оторвался от проруби, поднял голову, громко фыркнул. Глаша подняла ведро и пошла не спеша. Чуть поодаль медленно брел Тимоха, держа в руке повод.

Глава девятая

ПЕРЕД БОЕМ

Зубов знал, что богаче Авдея в Пикановой никого нет. Убедившись в том, что солдаты вырыли окопы за ручьем и подготовили пулеметные точки на склоне возвышенности, он с двумя офицерами зашел к Авдею.

Хозяин встретил офицеров радушно, досыта накормил их, поднес самогона.

Зубов первым вышел из-за стола, вытер руки и спросил:

— Из ваших-то кто-нибудь воюет за красных?

— Не без того, господин капитан. Пров Грунич ушел к большевикам. Прошлую осень ушел, а жена с дочкой тут. Бедно они живут. Хлеба совсем нет. И коровенки нет. Чем живы, не знаю.

— Хлеба нет, скота нет, сами, может, пригодятся,— сказал Зубов и пошел проверять посты.

Тем временем Тимоха с Кузьмой уже легли спать на полу, Матрена дремала, сидя у печки, а Тюфяк все поджидал Глашу. Наконец, не выдержав, он спросил:

— Дочка-то скоро придет?

— Так уж должна бы быть,— ответила Матрена.— К соседке пошла, закваски взять. Скоро вернется.

— Смотри у меня! Обманешь — убью,— пригрозил Тюфяк и выглянул на улицу — посмотреть, не идет ли Глаша.

Но вместо Глаши к избе подошел офицер с двумя солдатами. Позади них шагал Авдей.

Когда они вошли, Тимоха с Кузьмой поспешно встали и Тюфяк вытянулся в стойке «смирно». Поднялась и Матрена.

Офицер оглядел убогую, закопченную избу, шагнул к Матрене и спросил строго:

— Где мужик-то?

— Не знаю,— чуть не плача, ответила Матрена.— Как прошлую осень в Богатейское поехал, так и не был. И слуху нет от него.

— Это точно, господин офицер,— вмешался Авдей.— Никто ничего не слыхал. Его, может, и в живых-то нет. Война...

— Хлеб есть? — спросил офицер.

— Какой у нас хлеб? — сказала Матрена.

— Тут хлеба не ищите,— поддакнул Авдей.— Пашни-то у Прова курицу разве прокормить. Каждый год голодом сидят, на семена зерно занимают. А теперь без мужика-то и вовсе. Он хоть лесовать ходил...

— Ну, собирайся! — неожиданно сказал офицер, не дослушав Авдея.

— Куда, батенька, с вами, что ли? — громко заплакала Матрена.— Да за что же меня-то?..

— Сказано — собирайся, стало быть, собирайся! — грубо сказал солдат.— Там скажут, за что. Спасибо скажи, что шомполами не поучили.

— Да куда же вы меня, бедную? — не унималась Матрена, неторопливо надевая старую шубу.

— Живей, живей! — подгонял солдат.— Далеко не уведем, не бойся.

Матрена накинула на голову старый платок, повернулась к божнице, перекрестилась.

— Спаси Христос и помилуй...— сказала она и послушно вышла из избы.

Солдат свернул цигарку, сунул в рот и, легонько подталкивая Матрену прикладом, пошел следом за ней. Когда они проходили мимо конюшни, он замедлил шаг, сунул винтовку под мышку и закурил.

— Жечь вас нужно, заразу красную! — сказал он злобно и швырнул горящую спичку на кучу соломы.— Чтобы и духу вашего не осталось!..

— Упаси бог! — испуганно крикнул Авдей. — Она-то сгорит, так не беда бы. У ней и гореть-то нечего. Да ветер вон. Понесет по деревне пожар, все сгорим.— Он распахнул шубу, проворно кинулся к соломе и полой пригасил начавший разгораться огонек. Потом горстями собрал снегу и старательно закидал почерневшее от огня место.

Солдат не обернулся даже. Он дальше погнал Матрену, а Авдей семенил вдогонку и приговаривал себе в бороденку:

— Вот идолы... Все им нипочем... Сожгут — и сгоришь. Очень просто...

Матрену привели к Авдеевой избе, втолкнули в пустой амбар и заперли на замок. Она присела в углу, закуталась в шубу и долго всхлипывала, гадая о том, что с ней будет.

В хате у Прова опять стало тихо. Тимоха с Кузьмой снова улеглись на полу, а Тюфяк все не спал. Наконец, нарушив молчание, он сказал вслух:

— Куда же девка-то запропастилась? Может, вы знаете, мужики?

— Откуда нам знать? — лениво откликнулся Тимоха.— Знахари мы, что ли? Спи-ка давай. Утро вечера мудренее.

Глаша, в короткой шубейке нараспашку, по узкой лесной тропинке бежала в Осиновку. Когда она добежала до деревни, было совсем темно. Но она хорошо знала дорогу и не боялась ни леса, ни темноты. Вдруг грубый окрик остановил ее:

— Стой! Кто идет?

Глаша испугалась, но не остановилась. Она только сбавила шаг и отозвалась:

— Я!

— Стой, говорят, стрелять буду! — раздался из темноты тот же голос.— «Я, я»! А кто «я»?

— Глашка я, из Пикановой.

Поняв по голосу, что идет женщина, из темноты вышел солдат с винтовкой.

— Чего по ночам шляешься? Пулю хочешь заработать?

— К тетке я иду, по делу,— бесстрашно ответила Глаша.

— «К тетке, по делу»...— передразнил солдат.— Какие ночью дела?